Фрэнк хотел тишины и покоя. Война, на которой он добросовестно отслужил, подорвала ему здоровье, лишила состояния и сделала стариком. Он ни о чем не сожалел, но после четырех лет войны все, чего он просил от жизни, заключалось в покое, любящих лицах вокруг и одобрении друзей. Скоро он обнаружил, что мир в доме имеет свою цену, и ценой было дать Скарлетт волю поступать по-своему. То есть что ей взбредет на ум, то пусть и делает. И вот, по причине своей усталости, он купил себе мир на ее условиях. Порой он находил, что оно того стоит: чтобы, открывая дверь в холодных сумерках, она улыбалась ему с порога, чмокала его в ухо, или в нос, или еще в какое-нибудь неподходящее место, а ночью уютно устраивала бы свою головку у него на плече, под теплыми одеялами. Да, жизнь в доме становилась очень и очень приятной, когда Скарлетт имела возможность поступать по-своему. Но мир, которого он добился, оказался пустышкой, простой видимостью, потому что приобретен был ценой всего того, что Фрэнк почитал правильным для супружества.
«Женщина обязана уделять больше внимания семейному очагу и не носиться невесть где, как мужчина, – размышлял он. – Вот если бы она родила ребенка…» Думая о ребенке, он улыбался, и мысль о малыше являлась все чаще. Скарлетт в категорическом тоне высказывалась против этой идеи, но дети ведь редко когда дожидаются приглашения. Фрэнк знал, что многие женщины утверждают, будто не хотят детей, но это сплошная глупость и пустые страхи. Если Скарлетт родит ребенка, она его полюбит и с удовольствием будет сидеть дома и нянчиться с ним, как другие женщины. Тогда она вынуждена будет продать свою лесопилку, и его неприятностям настанет конец. Все женщины для полноты счастья нуждаются в детях, и Фрэнк знал, что Скарлетт не была счастлива. Пусть он и не понимал ничего в женщинах, но все же не настолько был слеп, чтобы не видеть, что временами она бывает несчастна.
Иногда, пробуждаясь ночью, он слышал тихий плач, приглушенный подушкой. Первый раз, когда он, проснувшись, почувствовал, что кровать сотрясается от рыданий, он спросил в тревоге:
– Что такое, сладкая моя?
Но в ответ получил неистовый крик:
– Ах, оставь ты меня в покое!
Конечно, младенец принесет ей радость и отвратит ее мысли от дел, на которые она себя растрачивает впустую. Случалось, Фрэнк тяжело вздыхал: вот, поймал он жар-птицу, ослепительно-яркую, огонь и блеск, а ему вполне подошла бы курочка ряба. Оно бы и лучше. Определенно.
Это случилось сырой, ветреной апрельской ночью. Тони Фонтейн прискакал из Джонсборо на взмыленной, запыленной лошади и принялся барабанить в дверь, вырвав их с Фрэнком из крепкого сна и перепугав насмерть. Во второй раз за четыре месяца Скарлетт заставили остро и в полной мере ощутить, что такое Реконструкция. Теперь ей стал яснее смысл сказанного однажды Уиллом: «Наши трудности только начинаются». Обернулись правдой и туманные речи в продуваемом ветром саду «Тары»: «То, что всем нам предстоит, хуже войны… хуже плена… хуже смерти».
В первый раз она столкнулась с Реконструкцией лицом к лицу, когда узнала, что Джонас Уилкерсон с помощью янки может выселить ее из «Тары». С прибытием Тони это все навалилось на нее в гораздо более устрашающем виде. Тони явился во мраке ночи, под проливным дождем, чтобы спустя несколько минут сгинуть во тьме навсегда. Но в этот краткий промежуток времени он успел приподнять занавес над сценой нового кошмара; и занавес этот уже никогда не опустится, безнадежно подумала Скарлетт.
Той ненастной ночью, когда в дверь заколотили в такой настойчивой спешке, Скарлетт осталась стоять на верхней площадке, плотно завернувшись в свою накидку и глядя вниз, в холл; на миг там мелькнуло темное, мрачное, как свинцовая туча, лицо Тони – он качнулся вперед и задул свечу в руке у Фрэнка. Скарлетт сбежала по темной лестнице, нащупала его холодную, мокрую руку и услышала прерывистый шепот:
– За мной погоня… Еду в Техас… Я загнал лошадь… Умираю – есть хочу… Эшли сказал, вы… Не надо свечу! Не будите своих черных. Я не хочу навлекать на вас беду.
Они пробрались в кухню, занавесили окна и опустили жалюзи до самых подоконников – только тогда он позволил зажечь свет. Они с Фрэнком обменивались короткими, скупыми фразами, а Скарлетт суетилась вокруг, быстро собирая ему поесть.
Он был без пальто, весь вымок и продрог до костей. На голове тоже ничего не было, мокрые черные волосы облепили маленький череп. Но в глазах плясала всегдашняя веселость братьев Фонтейн – колючая веселость, от которой той ночью мороз пробегал по коже. Скарлетт поднесла ему виски, он глотнул, и глаза заискрили бесовским огнем. Она возблагодарила Бога, что тетя Питтипэт мирно посапывает у себя наверху: бедняжка точно упала бы в обморок при виде этой призрачной картины.
