– Одним ублюд… Одним прохвостом стало меньше, – говорил Тони, протягивая стакан за новой порцией выпивки. – Я скакал во весь опор. Если по-быстрому не уберусь отсюда, поплачусь своей шкурой. Но оно того стоило. Ей-богу, стоило! Хочу добраться до Техаса и там залечь. Со мной в Джонсборо был Эшли, он и велел мне ехать к вам. Мне нужна свежая лошадь, Фрэнк, и деньжат бы. Моя чуть не сдохла – я гнал всю дорогу карьером, да еще как дурак сегодня пулей вылетел из дому в чем был, без куртки, без шляпы, с пустым карманом. Не то чтобы у нас в доме было много денег, но…
Он засмеялся и впился голодными зубами в холодную кукурузную лепешку с листьями салата, на которых застыли белыми кружочками капли жира.
– Можете взять мою лошадь, – сказал спокойно Фрэнк. – Денег у меня при себе только десять долларов, но если бы вы подождали до утра…
– Не могу я ждать, подо мной уже черти огонь разводят! – Тони отозвался выразительно, но очень дружелюбно. – Погоня у меня на пятках висит. На старте я не слишком оторвался. Если б не Эшли… Он же выдернул меня оттуда, посадил на лошадь и велел скакать к вам, а то бы я так и стоял там дурак дураком, а сейчас, наверное, уже болтался бы в петле. Хороший парень Эшли.
Значит, и Эшли замешан в этих устрашающих непонятностях. Скарлетт похолодела, рука поднялась к горлу. И что же – Эшли теперь у янки? Почему, ну почему Фрэнк не спросит, что там такое произошло? Почему он воспринимает это так невозмутимо, словно ничего необычного тут нет, все так и должно быть! Она с трудом выдавила из себя вопросительное:
– А что… Кто?..
– Бывший надсмотрщик твоего отца. Этот чертов, как его, Джонас Уилкерсон.
– Ты его… Он умер?
– Господи боже, Скарлетт О’Хара! Когда я берусь за нож, чтобы с кем-то покончить, неужели ты думаешь, мне довольно будет пощекотать его тупой стороной ножа? Ведь нет же? Ей-богу, я разделаю его в клочья!
– И правильно, – заметил Фрэнк как бы между прочим. – Мне этот парень никогда не нравился.
Скарлетт посмотрела на него. Это был не тот Фрэнк, какого она знала, не тот слабовольный, теребящий свою бороденку неврастеник, которого она выучилась запугивать всякой ерундой. В нем проявилось нечто жесткое и холодное, и он встречал непредвиденную опасность без лишних слов. Это был мужчина, и Тони тоже мужчина, и вся эта жестокая ситуация – чисто мужское дело, в котором женщина не участвует.
– А Эшли? Он не…
– Нет. Он хотел прикончить его, но я сказал: это мое право, потому что Салли – жена моего брата. Под конец он мои резоны принял. Но в Джонсборо все равно со мной поехал, на случай если Уилкерсон первый меня достанет. Не думаю, что старина Эш нарвется из-за этого на какие-то неприятности. Надеюсь, что нет. А джема у вас не найдется к этой лепешке? И не могла бы ты завернуть мне чего-нибудь с собой?
– Я сейчас взвою, если ты не расскажешь мне все как было.
– Подожди, вот я уеду, тогда и вой себе на здоровье. Ладно, расскажу, пока Фрэнк седлает мне лошадь. От этого чертова… Уилкерсона уже достаточно было неприятностей. Как он сделал тебя с налогами, сама знаешь. И это только одна из его подлянок. А хуже всего, что он баламутил негров. Кто бы знал, что я доживу до такого дня, чтобы их возненавидеть. Проклятие их черным душам, они же всему верят, что им внушают эти прохвосты, и все забывают, все, что мы для них делали. Теперь янки говорят, что надо неграм дать право голоса. А нам – нет. Во всем графстве по пальцам можно пересчитать демократов, которых не отстранили от выборов. Всех за борт, кто сражался в армии конфедератов. А если дадут неграм голосовать, то нам конец. Нет, черт побери, это все-таки наш штат! Он принадлежит не янки. Ей-богу, Скарлетт, такое нельзя сносить. Не бывать тому! Мы что-нибудь предпримем, пусть даже это означает новую войну. А то скоро ниггеры будут у нас и в судьях, и в законодателях… Выпустили черных обезьян из джунглей!
– Ну пожалуйста, скорей же, говори толком! Что вы натворили?
– Дай-ка мне еще кусок вон той лепешки, пока ты ее не завернула. Ну и вот, поговаривают, что Уилкерсон далековато зашел в этой своей затее с равенством. Да, да, он часами твердит об этом нашим черным дуракам! И у него хватило наглости сказать… – Тони замялся, потом беспомощно развел руками, – сказать, что ниггеры имеют право на… на… белых женщин.
– Ох, Тони, нет, не может быть!
– Да, честное слово! Не удивляюсь, что тебе стало плохо. Но черт побери, Скарлетт, разве для тебя это новость? Об этом и здесь говорят, в Атланте.
– Я… ничего не знала.
– Значит, Фрэнк скрывал от тебя. В общем, раз такое дело, мы все пришли к мысли заглянуть как-нибудь ночью к Уилкерсону приватным образом и устроить ему, но пока прособирались… Ты помнишь этого черного бугая, Юстиса, он еще был у нас десятником?
– Да.
– Является сегодня к кухонной двери, когда Салли там обед готовила, и… Не знаю, что он ей сказал. Теперь уж, наверное, никогда не узнаю. Но что-то он сказал. Я услышал ее крик, вбегаю в кухню, а там он, пьяный, как последний сукин сын – прошу прощения, Скарлетт, просто с языка сорвалось.
– Дальше.
