Она дотянулась рукой до двери и повернула замок. Солус вошёл, нащупал выключатель и зажёг свет в прихожей. Ниа сидела на полу у его ног, обнимая книгу.
— Простите, я не должен был так говорить с вами, — произнося это, Солус смотрел перед собой, и казалось, будто он разговаривает с её пальто или курткой.
— Я не понимаю. Даже если у вас уже есть эта несчастная книга, неужели так трудно взять её… и выбросить потом в ближайшую урну?
— Дело не в этом, — попробовал объяснить он. — Просто мне неприятны праздники и подарки.
— Вы спасли мне жизнь! — выкрикнула она вместе со слезами. — Может, для вас это долг, обязанность, но для меня это жизнь! И за это я не имею право быть вам благодарной?
— Мне не нужна благодарность, ни ваша, ни чья-либо ещё, — быстро проговорил он.
— Я знаю! Вам не нужно ничего! Вы не приходите в столовую вместе со всеми. Тогда, в поезде, вы не прикоснулись ни к соку, ни к одеялу! Вы не едите, не пьёте, не спите при других, словно боитесь показать им, что вы живой человек!
Теперь он смотрел ей в глаза. Лицо его исказилось, руки сжались. Ниа показалось, что сейчас Солус ударит её. Но он резко повернулся и вышел из комнаты.
Она закрыла уши, чтобы не слышать, как хлопнет дверь.
Ниа пожалела о своих словах сразу, как он ушёл. Нет, наверное, даже раньше. Профессор Сатабиша намекал, что Солус многое пережил за свои тридцать три года. Но это было ясно и без намёков. И какое право она имела советовать ему, как жить? Ниа хотела догнать его и извиниться, но побоялась. «Только сделаю ещё хуже…» Хотя сделать хуже было невозможно. Единственным человеком, от которого Солус мог, наверное, выслушать подобное, был профессор Сатабиша. Но Ниа почему-то казалось, что даже Хидори не говорил с ним так. Он не простит её.
Сейчас она всё бы отдала, только бы вернуть его простое «здравствуйте». Мысль о том, чего она лишилась, хоть это и было крохами, причиняла нестерпимую боль.
«Да что ты, что ты… он же ничего…» — шептала она, сжимаясь под одеялом.
На утро её разбудил громкий стук в дверь.
— Вставай, соня! Пойдём гулять! Погода классная! — закричала Рейчел.
Ниа подняла голову: яркий свет больно ударил в глаза.
— Я сегодня не пойду, плохо себя чувствую, — сказала она, не вставая с постели.
— А, поняла! Порядок, погуляю одна! Держись!
Послышался шум тяжёлых ботинок, бегущих по коридору, и всё стихло.
Ниа залезла обратно под одеяло. Хорошо, что Рейчел всё понимает и не обижается, капризов Ливоры она бы сейчас не выдержала. Интересно, сколько времени? Наверное, уже двенадцать. Рейчел раньше одиннадцати по выходным не встаёт… Может, стоило пойти с ней? Если быстро собраться, она ещё догонит её. Ниа вскочила, побежала в ванную, провела щёткой по волосам — и поняла, что никуда не пойдёт.
Вернувшись в кровать, она снова залезла под одеяло.
Она думала, утром будет по-другому, утром станет всё равно… Не стало. Тоска, ещё более серая, чем её глаза, заполнила сердце, и теперь оно разгоняло по венам вместо крови тоску. «Он для тебя никто!» — вспомнились слова Ливоры. В отношении Солуса они были абсолютно верны. Эридан ещё мог быть для неё кем-то, но не он. Ниа всегда это знала.
Протянув руку, она достала из-под кровати пульт. Хорошо, что здесь принимается много каналов. Всегда можно найти интересную передачу. Но сегодня, как назло, не попадалось ничего, способного отвлечь её от мыслей. Ниа перебирала подряд: первый, второй, третий… тридцать седьмой и снова первый…
Прошло время обеда, потом ужина. Солнце закатилось за края чаши, в аллеях вокруг университета зажглись фонари. У Ниа горел только экран телевизора.
В комнату снова постучали. Ниа подскочила, выронив пульт. Этого не могло быть, но звук показался ей знакомым. Она дрожащей рукой повернула замок и рывком открыла дверь.
— Я хочу поговорить с вами, — сказал Солус Альгеди.
Ниа прижалась к стене, чтобы он мог пройти. Солус молча вошёл в комнату, поднял с пола пульт, выключил телевизор, зажёг настольную лампу, обвязанную розовым бантом, и опустился на стул. Ниа села на полуразобранную кровать.
Солус смотрел в окно, словно пытаясь разглядеть едва заметную линию горизонта. Потом повернулся к Ниа и тихо заговорил по-алгольски.
— Моего отца звали Лустус Альгеди. Он был химиком. Он пытался отыскать средство, которое могло бы излечить наши отравленные земли. Утром он преподавал в университете, потом шёл в лабораторию, а вечером работал дома. Однажды, возвращаясь домой, он присел на скамейку в парке. К нему подошла девушка с огромной папкой и спросила: «Можно, я вас нарисую?» Отец сказал, что очень занят, что у него много дел. Девушка сказала: «Если сможете, приходите в воскресенье». И ушла. Он вернулся домой, но даже в микроскоп видел только её лицо: чистые голубые глаза и волосы, словно продолжение солнечных лучей. И всё же в воскресенье он собирался, как обычно, заниматься в домашней лаборатории, но неожиданно для себя взял куртку и пошёл в парк. Она сидела на скамейке и кормила голубей. Рядом лежала её огромная папка.
