Прошлый ректор был подозреваем в миру очень сильно, в запрещенном колдовстве. Чернокнижником, в общем, вполне мог оказаться, если бы суду дали ход. С той лишь разницей, что безродные чернокнижники помирали мгновенно и без особенных разбирательств, а господин Мариус, мир его праху, был особой титулованной. И Его Величество, как, впрочем, и всегда, в вопросах столь деликатных, обратился к своему тайному каземату, то есть - к нам. И усадил господина Мариуса аккурат в ректорское кресло своего славного Университета.
Господин Мариус смирно нес бремя это пару недель. А потом, одной теплой весенней ночь, корпус фаворитов, предварительно содрогнувшись положенное количество раз, рассыпался на глазах смиренных и озябших несколько студентов в исподнем, успевших стройными рядами корпус покинуть своевременно.
В зале танцев, точнее, бывшей зале танцев, обнаружен был и сам ректор, в потрепанных диковинных одеждах, и с мертвым гусем в скрюченных судорожно пальцах. Говорили так же, что полы залы измалеваны были зловещего вида пентаграммами, но тут не исключена некоторая литературность пересказа, с отрывом от оригинала и действительности.
Поразив всю Империю, ректор оказался живучее своего пернатого компаньона. Пролежав в горячке половину семестра, он вернулся к обязанностям своим, финансово поучаствовал в восстановлении прибежища фаворитов, и от одежд своих причудливых избавился, судя по тому, что болезненно- любопытный сторож обнаружил их в баке для отходов при курсе "Вещества".
Я в стены Университета попала уже после вышеозначенных событий, корпус восстанавливать чести не имела. И очень надеялась всегда, что господин Мариус взялся за ум основательно, науки черные отринул, и разрушать тут никаких строений хозяйственных более не станет.
Разрушать, конечно, больше ничего не разрушил, оправдав все мои личные тайные надежды. Но жизненный путь свой завершил нетривиально, напомнив всем без исключения, в чем его так настойчиво и небезосновательно подозревали, запровторивая в висельное ректорское кресло. А именно, однажды утром кастелян, забежав в храм Светлой Богини спозаранку по своим каким-то нуждам религиозным, обнаружил милейшего нашего господина Мариуса. Тот возлежал непринужденно на алтаре Богини, что, в общем-то, не приветствовалось широкой общественностью. Лицо ректора было умиротворенно и улыбчиво. Одежды самые приличные. И меч исполинский торчал из груди таким образом, что как вроде бы так и был там всегда, и даже мешать преподаванию и руководству не должен.
Но помешал необратимо.
И, в результате, мы сообща теперь ожидали, с тоской выглядывая по окнам, кто куда, явления нового нашего заправителя и властелина жизней и умов.
Не имея желания таскать строительный мусор и скрести полы ночами, ожидали мы этого прибытия с затаенным ужасом. И, разумеется, унылым смирением загодя - потому как смирение у нас есть главный предмет изучения и познания. С первого курса и до последнего вздоха, как принято говорить в этих стенах.
- Госпожа Монгрен, извольте мне ответить, чем вы заняты столь важным? Может, нам всем следует заняться именно этим, а не искусной словесностью?
Умолкни нависла на моим столом, как карающий меч. Опять я про мечи, что за день такой сегодня? Это все ректора эти, мир им во всех состояниях телесных и душевных.
- Я размышляла над правильностью написания, госпожа Тьирра.
- Над правильностью написания какого именно слова, адептка? - Умолкни засверлила мой нос торжествующим взглядом. Уже, очевидно, прикидывая, как я буду славно драить колбы после занятий на кафедре тайного сыска и шпионства.
Однако же не успела мадам Тьирра сообщить мне об этих радужных перспективах, как в аудитории заунывно взвыла сирена общего сбора.
- Явился - дружно вздохнула аудитория, не тая совершенно отсутствия энтузиазма по этому поводу.
Мадам даже не стала делать замечаний и грозить всем визгливо штрафными работами - до того солидарна была с этим вздохом тоскливым. Про меня даже позабыла.
Не толпясь, и без воплей радости, мы обреченно поплелись к дверям, мрачностью хода напоминая какой-то тюремный выгул общий.
В зале церемоний главного корпуса на удивление быстро стало яблоку негде упасть. И вздохнуть полной грудью затруднительно - это тоже стало очень быстро.
Мне оттоптали ноги мгновенно, стоило только в двери протиснуться.
Ругаясь тихонько под нос, я попыталась было втиснуться еще дальше, чтоб следующие втискивающиеся не тыкали в меня локтями - но не тут-то было.
Борясь с безумием толпы, я боднула ближайшую спину. Спина ответила мне молчанием и равнодушием.
- Монгрен - прошипели мне в мо собственную спину - уснула, а?!
И в мгновение ока ноги мои оторвались от твердой земли, и меня потянуло неумолимо вперед, словно в воронку живого водоворота.
Сопения и возмущения проплывали мимо моих ушей, как шум воды, очень натурально получилось лавировать.
Права, существовала вероятность, что могут и удушить так, поэтому я задергалась изо всех своих невеликих, в общем-то, сил.
