- Речь о баронае, а кроме того, о нескольких иностранцах и англичанах, все - близкие друзья фон Кенигштайна, покойный вряд ли был с ними знаком. Пострадал только наш друг - он потерял всё свое состояние, и больше, чем состояние, после чего лишил себя жизни свобственной рукой с сердцем, полным сожалений и отчаяния. Обстоятельства самоубийства были столь подозрительны, что привлекли внимание общественности, и мистеру Трэвору не составило труда привлечь виновных к ответственности. Барон имел наглость явиться к нам на следующий день, но, конечно же, тщетно. Он писал отчаянные письма, доказывая, что невиновен, что он почти всю ночь проспал, и обвинял других в участии в сговоре. Это злосчастное дело уже привлекло всеобщее внимание. Для меня всё это вылилось в недуг плачевнейшего свойства, что спасло меня от вмешательства, или, точнее, знания о происходящем, но мой муж сообшил мне, что барон пишет письма многим, что обвиняемые обвиняют друг друга, и в конце концов, он убедился, что барон Кенигштайн - наиболее виновен, если существуют степени вины. Как бы то ни было, вскоре Правительство его отозвало. Он написал нам, покидая Англию, но я была слишком больна, чтобы что-то знать о его письмах, а потом мистер Трэвор сообщил мне, что вернул письма нераспечатанными. А теперь я должна произнести то, что всегда замирало у меня на губах: несчастный юноша, павший жертвой, был братом мисс Фейн!
- А мистер Сент-Джордж, - сказал Вивиан, - без сомнения, знал ведь всё это, как же он хотя бы на мгновение согласился терпеть попытки такого человека завести с ним дружбу?
- Мой брат, - сказала леди Мадлен, - очень хороший человек с добрым сердцем и теплыми чувствами, но он не очень хорошо знает свет и слишком горд для того, чтобы поверить в бесчестность человека, которого он считает джентльменом. Моего брата не было в Англии, когда произошло это злосчастное событие, и, конечно же, на него различные обстоятельства оказывают впечатление, отличное от нашего. Он слышал об этом деле только от меня, а молодым мужчинам часто кажется, что женщины склонны преувеличивать такие истории, что, конечно, мало кому из нас понятно. Поскольку барон был связан с великим герцогом, ему не хватило доброжелательности или, возможно, силы забыть о нашем прошлом знакомстве или избежать нового. Я была вынуждена официально представить его своему брату. Я была в растерянности и не знала, что делать. Думала о том, чтобы следующим утром написать ему письмо, сообщив о полнейшей невозможности возобновления нашего знакомства, но эта затея встретила тысячу трудностей. Как мог человек столь знатный, человек сколь замечательный, столь и заметный благодаря не только своему рангу, но и характеру всюду, где бы он ни появился - как бы он объяснил великому герцогу и своим многочисленным друзьям, почему он не общается с родственником, с которым прежде общался постоянно. Последовали бы объяснения или что похуже. Я вряд ли могла надеяться, что он уедете из Эмса, вероятно, это было не в его власти, а мисс Фейн покидать Эмс категорически запретил ее врач. Пока я сомневалась и раздумывала, поведение самого барона фон Кенигштайна помешало мне предпринять какой-либо шаг. Понимая всю неловкость ситуации, в которой оказался, барон яро ухватился за возможность стать близким другом члена нашей семьи, с которым прежде не был знаком.
Благодаря его занятным беседам и умению втереться в доверие мой брат сразу же перешел на его сторону. Вы сами знаете: утром после того, как они были друг другу представлены, они уже катались вместе. Когда они стали более близкими друзьями, барон начал дерзко и доверительно рассказывать Альберту о знакомстве с нами в Англии и о злосчастных обстоятельствах, его прервавших. Альберт был обманут этой напускной смелостью и искренностью. Он стал другом барона и принял его версию злосчастной истории, а поскольку барон - человек слишком тонкий, чтобы во всей этой истории намекнуть для своей защиты на меня, он рассчитывал, что заявления Альберта, который, он был уверен, не будет дорожить доверием, которое барон намеревался его заставить предать, так вот, эти заявления должны были заставить меня поверить в его благосклонность по отношению к барону. Неаполитанская история, которую на днях барон рассказал за обедом, была о нем. Признаюсь вам: хотя я ни на мгновение не усомнилась в его виновности, я проявила слабость и подумала, что его желание примириться со мной во всяком случае свидетельствует о раскаянии в его сердце, я была обманута неаполитанской историей. Побуждаемая этими чувствами действовать так, как мне казалось наиболее мудрым в подобных обстоятельствах, я перестала мешать его попыткам стать моим другом. Знакомство с вами, которое все мы хотели развивать, стало, вероятно, еще одним поводом для продления его пребывания здесь. Но его дальнейшее поведение открыло мне глаза: теперь я уверена не только в его прежней вине, но также и в том, что он не изменился и играет роль, которую по той или иной причине больше не отказывается поддерживать.
