Прости меня за длительное молчание, но ведь чем реже письмо, тем ценнее оно. Что-то Ты мне вспоминала в последнем письме о моем гневе в связи с Твоей истерической вспышкой. Дитя мое, забудь о сем, не думай, ибо не стоит. Это же не Ты говорила дерзости, а болезнь — злая твоя подруга, с которой Ты никак не хочешь почему-то расстаться. Если я после оной вспышки обходил Тебя на несколько метров, то не потому, что боялся Тебя, а потому, что боялся Твоей болезни, которая могла вспыхнуть с повой силой, чего я решительно не хотел. Надеюсь, что Ты поймешь мои хорошие намерения и не будешь впредь делать мне упреков по поводу моего хладнокровия.
Моя уважаемая супруга пребывает уже девятый день в Москве и шлет мне — не в обиду будь сказано — нелепейшие телеграммы. Например, 2-го числа сего месяца она обрадовала меня такой депешой: «Результаты буду знать завтра от главы жюри. Борщаговский * дочитывает, увидимся с ним четвертого — целую».
Прошел третий, четвертый, пятый, шестой, и — ничего нету. Ни о главе, ни о Борщаговском. Подумал я, значит: не узнала, бедненькая, ничего хорошего, только плохое (чего я впрочем и ожидал) и не желает убивать меня морально. Пришел к такому выводу, я решил подумать о ее будущем и попросил в телеграмме предупредить о дне приезда, чтоб не оставлять ее на произвол львовской почи после прибытия московского поезда... Но не это в телеграмме самое достопримечательное, а то, что об обещаемой «Главе» нет ни слова, как нет упоминания и о Борщаговском. И, действительно, зачем морочить себе голову моими сугубо личными делами, когда в Москве у нее и без того хлопот полон рот, и своих личных дел хоть отбавляй I
Спрашиваешь, что я делаю. По сцециальности работать могу только по ночам, днем же — замещая путешествующую супругу — занимаюсь картошкой, капустой, бочкой, занимаю деньги на обед, (понапрасну) осаждаю ежедневно издательство, попавшее в хронический финансовый кризис (потерпите, дорогие, еще маненько, авось достану и пошлю Вам тысячу. Трудности временного характера). Что же Тебе, дитя столицы, еще сказать? По вечерам иду на часок в поле с Бойком. Завел там знакомство с обитателями землянки — беспризорными мальчуганами, коих, путем нравоучений, намереваюсь превратить в прилежных учеников ФЗУ. Кроме того, приучаюсь постепенно к мертвой тишине, создавшейся в последние недели вокруг моей неосуществимой, по-видимо- му, «Недопетой песни»...
Вот и все, бедное мое дитя!
Передай искренний привет маме, Тебя же, благословляя, целую.