Дни напролёт мы спасаемся от жары, лежа на прохладном полу, наблюдая, как ветер заигрывает с занавесками, и лелея свои барьеры.
С того самого поцелуя на крыше прошло уже три дня, и этой темы мы больше не касались. Словно и не было ничего, словно всё по-старому, всё окей. Готовим, слушаем музыку, треплемся ни о чем. Можно и вовсе подумать, что мне это почудилось, напекло голову, если бы не едва заметная цепочка синяков от одной ключицы до другой, следы от его настойчивых пальцев. А это значит, что я ещё не спятил.
Сессия в самом разгаре. Я стараюсь не пропускать консультаций, выходит не особо, но я стараюсь. Каждое утро физически тяжело уезжать от него. Это как срывать пластырь с только начавшей подживать ранки. Больно.
Хорошо, что близнецы и малыш Бо заняты не меньше, сами бегут домой после пар. А я бегу к нему.
Когда спадает дневной зной, мы выходим на улицу. Между сосен натянут гамак, Кир всегда занимает его первым, пока я, замешкавшись, собираю со стола разбросанные файлы.
Сегодня двести пятьдесят латинских выражений, которые мне нужно вызубрить к экзамену.
Стряхиваю прилипшие к голым ступням травинки и забираюсь к нему в гамак, устраиваясь напротив. На это смелости ещё хватает.
Тот невозмутимый вид, с которым он что-то ищет в телефоне, поощряет меня, и я продолжаю проверять границы дозволенного. Вытягиваю ноги, просовывая ступни под его спину. Даже через тонкий хлопок свободной майки, чувствую какой он горячий.
Влажные простыни на бельевых верёвках слева и справа от нас надуваются белоснежными парусами. Можно представить, что алыми. Можно в конец сойти с ума и представить, что напротив – мой зеленоглазый Грей. Пахнет стиральным порошком, табаком и летом. В траве стрекочут кузнечики, на них охотится соседский кот, то и дело выпрыгивая из засады рыжей молнией.
– Что зубришь на этот раз?
– Латинские афоризмы.
Разворачивает свою ступню и касается моей кожи там, где недавно был пластырь. Будто погружает горячий нож в сливочное масло.
– Этот афоризм там тоже есть?
– Нет, этого в учебной программе нет.
Смотрю туда, где вместо слова «ama» теперь рубец, успевший покрыться молодой кожицей. Туда, где сейчас ступня Кира. А он, как ни в чём не бывало, барабанит пальцами по косточке на моей щиколотке, и мне всё труднее делать вид, что ничего не происходит, лёгкие шорты спалят меня на раз.
– Ты не говорил, что у вас здесь есть кинотеатр.
– Кинотеатр?
– Ну да.
– Если ты имеешь в виду клуб, в котором местные собираются на дискотеки, то да, есть.
– Тут пишут, что это маленький кинотеатр с уютной ламповой атмосферой. И сегодня там всю ночь крутят старые фильмы Тарантино, – разворачивает ко мне экран смартфона. – Я бы пересмотрел «Бешеных псов».
– Тарантино?
– Приём-приём, земля вызывает Арсения. Прекрати подвисать! Пойдём в кино, надоело киснуть дома.
– Хочешь пригласить меня на свидание?
– Хочешь пяткой в нос?
Маленький кинотеатр встречает нас приглушённой музыкой – джаз? – и мягким полумраком.
Никаких обшарпанных стен, сотрясающихся от раздражающей попсы. И, в отличие от того раза, когда ещё в старших классах нас занесло сюда с Лёней, с ног не сшибает тошнотворный запах дешёвого пойла. Мы тогда так безбожно напились, что пришлось вызывать Германа, чтобы забрал. Школьная дружба недаром самая крепкая. А потом наш благородный ангел-хранитель держал мне волосы на затылке, пока я выблёвывал внутренности в мужском туалете, оставив Лёнечку целоваться с холодным кафелем в полном отрубе.
Мы сидим одни в последнем ряду пустого зала. Я жду его прикосновения. Вот-вот. Сейчас. Сейчас он откинется на спинку кресла, непринуждённо забросит руку мне на плечо и отстучит пальцами ритм, созвучный моему учащённому сердцебиению.
От лихорадочного ожидания спасает только происходящее на экране. Я с первых минут увлечён сценой в кафе, диалогами гангстеров о смысле песни Мадонны «Like a Virgin» и о чаевых. Они, диалоги, просто шикарные. Саундтреки – чумовые. Жадно слежу за сюжетом и не замечаю, как пролетает время.
– Ну, как тебе? – Кир поворачивает ко мне сияющее лицо, а я не могу оторвать глаз от финальных титров.
– Вау. Это было реально круто.
– Не сомневался, что тебе понравится.
– Только мистер Оранжевый… Почему он признался, что он коп? Ведь знал же, что мистер Белый его убьёт.
– Он бы и так умер. После огнестрела в живот редко выживают. К тому же иногда трудно держать в себе то, что рвётся наружу. Может, он просто привязался к мистеру Белому. Вот и всё.
Привязался. Просто.
– Да. Наверно…
Мы возвращаемся домой ночью по пустынным улицам. В воздухе висит сладкий запах цветущей черемухи и обещание дождя. Ветер гонит над нашими головами рваные тучи, точно перекати-поле.
Кир идёт по бордюру, я – за ним, балансирую, разведя руки в стороны. Глупая игра, детская забава, но я увлечён. Сосредоточенно ступаю по узкой бетонной полоске, будто от этого зависит вся моя жизнь.
Мне хочется, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Будь на то моя воля, всю оставшуюся жизнь я бы так и прошагал за ним след-в-след, вдыхая запахи не случившейся грозы, внимая ночным шорохам, любуясь его плечами.