Только когда во время завтрака, разбитые и сонные, мы сталкиваемся пальцами босых ног под столом и не отводим друг от друга глаз, я ловлю очередной стояк, вспоминая его горячие руки на своих бёдрах. Да уж. Порой мы настолько близки к тому, чтобы спалиться, что внутренности скручиваются в тугой узел от напряжения, а кровь отливает от всех конечностей, чтобы сформироваться в жаркий ком внизу живота. Гормоны внахлёст, чувствую себя прыщавым подростком с ударившим в голову спермотоксикозом. Горю. От ушей до кончиков пальцев. Будто по моим венам плещется бензин, и кто-то заботливо поднёс к ним горящую спичку.
Герман сердится. Хотя весь его гнев умещается в одном лишь ёмком «так и знал, что этим всё закончится». А ещё я чувствую, что перенесённая на осень пересдача делает меня в его глазах совершенно пропащим человеком. Но мне всё равно, что думает Герман.
Перед сном я люблю перебирать события каждого дня. Это как нанизывать бусины на леску. Сегодня бусины – цветной бисерный стеклярус. А всё дело в том, что день был чудесный – от первых утренних лучей до закатных всполохов.
Жаль, что пора спать. Забравшись в палатку на троих, я кутаюсь в шерстяное одеяло. Герман уже спит. Кира ещё нет. Я закрываю глаза и перекатываю в памяти картинки-образы, как слайды в детском калейдоскопе. Корзина для пикника, две палатки у реки, солнечная рябь на быстрых волнах. Кирилл в закатанных до колен штанах, смеющийся, что здесь и не глубоко вовсе, и дно хорошее, песчаное, а не илистое. Герман, втирающий в нос крем от загара, чтобы не было веснушек. Алиса в лёгком матросском костюмчике. Лёнечка, читающий Бродского…
Лёнечка влюблен. Держит Алису за руку, светится вторым солнцем и хочет произвести впечатление. Я немного завидую этой возможности открыто любить, а не ловить случайные прикосновения любимых рук скатами плеч.
Услышав звук открывающейся палатки, понимаю, что успел задремать, дожидаясь его. Игнорируя свое одеяло, Кир забирается под моё. Прижимается ко мне со спины и, сто́ит его груди соприкоснуться с моими лопатками, я тихо выдыхаю. Привет.
Он тянется ко мне, вдыхает запах у моего виска. Щекам мгновенно становится горячо, жар распространяется на шею. Скользит ниже. Ниже. И ниже.
Какое-то время мы лежим так, и, балансируя в накрывающем меня возбуждении, я смотрю, как в небольшом окошке в крыше палатки, мерцают звёзды. Не вижу, но чувствую как он приподнимается на локте. И, прикоснувшись к моему плечу, шепчет мне на ухо:
– Хочешь поплавать?
– Хочу, – шепчу в ответ. Вряд ли в тот момент я отдаю себе отчёт в том, какие последствия повлечёт за собой это ночное плавание.
Стараясь не разбудить спящего Германа, мы вываливаемся в июньскую ночь. Оставленный без присмотра костёр уже догорает, но от полной луны на улице светло почти как днём.
Снимаю футболку. Ночной воздух приятно холодит кожу. Наклоняюсь, чтобы стянуть шорты, и чуть не теряю равновесие, запутавшись в штанинах. Наконец, справившись с коварной одеждой и оставшись в одних боксерах, поднимаю глаза на Кира. Полностью обнаженного. Обернувшись ко мне, он сверкает своими глазами, дикими, кошачьими:
– Если ты собираешься потом спать в мокрых трусах, то дело твоё, конечно.
Киваю, наверняка краснея как рак, и раздеваюсь. Но, пусть и смущенный нашей наготой, я не опускаю глаз, и на какое-то время воздух между нами электризуется. Я почти вижу как между двумя проводниками наших тел бежит электрический ток. Возможно, это длится не более нескольких секунд, но мне кажется, что вечность. Потом он улыбается и протягивает мне руку.
– Ты идёшь?
Мы уже по колено в воде. По линию живота. По грудь. Идти, сопротивляясь сильному течению, всё труднее. Он останавливается и оборачивается так внезапно, что я налетаю на него. Его руки под толщей воды ложатся на мои бёдра, и я замираю. Цепляюсь за его плечи, вжимаюсь в него. Он такой обжигающе жаркий.
То ли от этой дикой близости, то ли от ледяной воды, но нас колотит, обоих. Течение толкает меня к нему навстречу, словно сама река, природа, мир вокруг, хочет, чтобы мы были вместе.
В лунном свете его кожа кажется мне жемчужной, покрытой тонким слоем перламутра.
– Ты словно весь облит густой сливочной помадкой.
– А?
– Помнишь, конфеты такие были в детстве.
– Ага, терпеть их не мог. Вроде шоколадная, а раскусываешь: там полное наебалово.