Unknown полностью

Жара. Мы голые по пояс. Тощие. Нелепые. Загорелые. Шумные. С облупившимися от солнца носами.

Твои волосы совершенно выгорели на солнце. «Белый, как лунь». Я безбожно зарос и, кажется, даже потерял надежду прочесать отросшие космы.

Закатное солнце прячется за верхушками сосен. Лёгкий ветер и блики на реке.

Беспечные летние дни, стрёкот кузнечиков и всегда желанное дуновение ветра.

Скрипящие качели и одуванчики под дождём.

От воспоминаний по моему телу разливается жар, такой похожий на тот летний зной, что сводил нас с ума в наш последний июнь, уже не «детский». Жар, что растапливает наледь на моих ребрах.

Больше всего на свете мне хочется сейчас привалиться к его плечу и обнять его, а потом поцеловать в краешек губ до смущённых щёк. Как в первый раз на той прогретой солнцем крыше дровяного сарая.

А это что?!

Едва сдерживаюсь, чтобы не ударить по столу со всего размаху – этого письма я не видел никогда, оно запечатано! Различаю дату на штемпеле: отправлено месяц назад. В начале декабря.

«Я ужасно скучаю и больше всего на свете боюсь тебя потерять. Если у вас с тем парнем всё серьёзно, я пойму и не стану мешать. Обещаю, что уйду в сторону, но мне нужно услышать это от тебя».

И ниже: «Если ты хоть что-то чувствуешь ко мне, дай мне знать. Я буду ждать».

На какое-то мгновение меня охватывает отчаяние, но потом оно тонет в ощущении радости, запредельной эйфории, выходящей за границы сознания.

Он любит меня. Он меня ждёт.

На обороте листа летящие вверх (там бумага не разлинована) стихотворные строчки.

Знайте, надо миру даровать прощенье,

И судьба за это счастье нам присудит.

Если жизнь пошлёт нам грозные мгновенья,

Что ж, поплачем вместе, так нам легче будет.

Мы бы сочетали, родственны глубоко,

С детской простотою кротость обещанья

От мужей, от жён их отойти далёко

В сладостном забвенье горестей изгнанья.

Это Поль Верлен.

Сенька... Как же это на тебя похоже. Мой маленький романтик.

И как контрольный в упор, постскриптум:

Vale et me ama.

Не знаю, сколько я так сижу. Сумерки давно сменились ночью, я не слышал, как хлопнула входная дверь. Мама ушла, оставив меня наедине с моими воспоминаниями, так и не дождавшись ни упрёков, ни благодарности.

Передо мной остывший нетронутый кофе и простая картонная коробка, словно сундук с сокровищами.

Распахиваю окно в зимнюю ночь. Ночь пахнет снегом. А снег пропах ягодной жвачкой.

Бескрайнее небо припудрено звёздной пылью. Месяц сияет кусочком марципана. Скоро Новый год. Вот оно, ощущение праздника! Впервые за всё последнее время оно наполняет меня ожиданием чуда.

Глава 5

перелистываю страницы, больно и оттого - легко: твои родинки и ресницы, запах снега и молоко. это письма тебе, конечно

но какой в этих письмах толк

это бомбы в цветочном поле, это лезвие прямо в бок, это быстрым и светлым взглядом прожигает меня насквозь - это рядом, по коже, ядом, что не спелось и не сбылось.

знаешь, к черту, слова излишни. ну о чем мне тебе сказать? как весной расцветают вишни, как мне хочется танцевать, разбивая колени к черту, разнести, разломать весь мир, как люблю тебя - беспощадно, как никто еще не любил

– Весенний воин

АРСЕНИЙ

Конец декабря

Выхожу из машины и делаю глубокий вдох. Зима за городом совсем другая. У неё волшебный вкус замороженных ягод и еловой смолы.

Зимние каникулы решено провести у Кайзеров, в том самом съёмном доме. Сначала я не хотел ехать, но потом подумал, что своим страхам нужно уметь смотреть в лицо.

Под тяжёлыми сугробами угадываются призрачные очертания кустов, там, кажется, у них можжевельник и чёрная смородина.

Розы Германа тоже скрыты под снегом, но в целом сад имеет вид отнюдь не удручающий, да, он пустой, но волшебный. В последнее время мне вообще нравится пустота. Пустая голова не взрывается от сотен мыслей. Пустое сердце не болит.

С трудом, всё больше и больше утопая в снегу с каждым шагом, мы идём по едва угадываемой дорожке, оставляя на безупречной заснеженной поверхности первые следы, прокладываем маршрут.

Дом стоит пустым с самой осени. Ни я, ни близнецы, ни Бондарь не переступали его порога с тех самых злосчастных пор.

Так странно. Тогда деревья завораживали меня желто-красными всполохами, сейчас – своим ледяным оцепенением.