– Их было трое. Его повалили на землю и лупили, где попало. В большей степени по голове. Ногами. Найду и убью… Если бы их не спугнула другая компания ... Мне позвонили, я приехал раньше скорой, к тому времени он был уже без сознания. Лежал в луже крови.
Теперь я понимаю его дрожь, меня самого колотит и мутит. Так и вижу Германа, лежащим в отключке в огромной тёмно-бордовой луже, как своими глазами. Даже чувствую кислый привкус во рту и вдыхаю ржавый металлический запах.
Свет в палате приглушён. В углу, забравшись с ногами в кресло, сидит Алиса. Я не вижу её лица, она смотрит в окно. Оборачивается на звук отворяемой двери, кивает и пытается мне улыбнуться.
– Он без сознания? – спрашиваю шёпотом, мне не хочется его тревожить.
– Нет. Сейчас уже нет, – она мотает головой из стороны в сторону и украдкой вытирает слезы. – Сейчас он спит.
Алиса… Обнимаю её и крепко-крепко прижимаю к себе. Она утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую судорожные толчки, слышу всхлипы и вздохи. Я не знаю, чем ей помочь. Чем тебе помочь, Алиса?
– Хочешь, я побуду с ним? А ты передохни немного. Там Лёня. У него кофе.
Алиса начинает плакать во весь голос, больше не сдерживаясь, но быстро берёт себя в руки и выходит за дверь, а я медленно оборачиваюсь к кровати. Медленно потому, что боюсь того, что увижу. Ведь всё должно быть хорошо, да? Вон какая крутая одноместная палата! Родители у Кайзеров непростые. Для них всё самое лучшее. Почти успокоив себя такими мыслями, разворачиваюсь наконец к больному, но при виде Германа, вздрагиваю и даже делаю шаг назад. Потом одергиваю себя и подхожу ближе.
В свете лампы, закреплённой над прикроватной тумбой, пытаюсь узнать тонкий профиль, но нос Германа больше не кажется мне заостренным. Мне делается жутко – я не узнаю это лицо. И волосы не рыжие, как обычно, а цвета намокшей палой листвы. У виска – залепленная пластырем проплешина. Эти уроды, что же, вырвали у него клок волос?
Вся кожа на лице этого незнакомого мне человека кажется вывернутой наизнанку. На ней нет ни единого живого места, сплошная гематома. По моему позвоночнику пробегает страх, перебираясь от позвонка к позвонку на липких лапах.
– Перестань, Арс. Я отсюда не вижу, но прекрасно слышу, как ты шмыгаешь носом. Меня подлатали, и сегодня я точно не умру.
Выхожу из ступора. Он не спит? Я действительно хлюпаю носом? Как он говорит этими лепёшками вместо губ?
– Ну, вот опять. Подойди… Да не смотри ты на меня, как на покойника! Я живой, это всё ерунда.
Не знаю, о чём он. То, что вижу я, ерундой не выглядит. Тем более что он морщится, видимо от боли. Или от нахлынувших воспоминаний?
– Забей, Арс. Не переживай. Я толком ничего и не помню.
Откуда у него силы, чтобы меня утешать? Не понимаю, но слушаю, как заворожённый.
– Помнишь тот день, когда ты сбежал от меня как ужаленный?
Он говорит о загородном доме?
– Я говорю о варенье и о поцелуе. Вспомнил? Так вот, сразу после тебя ко мне пожаловал Бондарь. Я удивился, думал они с Алисой приедут позже. Не знаю, что на меня нашло... Я был зол, раздосадован твоим отказом, распалён, не удовлетворён… А тут этот оболтус со своей влюблённостью…
– Кто? Лёня?! – моё изумление сильнее шока.
– Ты не знал, понимаю. Ты думал у них любовь. Он читал ей стихи… Только Алиса терпеть не может Бродского. В отличие от меня. Да уж. Я давно ловил его взгляды, читая в них слепое обожание. Не скрою, меня это забавляло, мне это даже льстило. Но я никогда не хотел Лёню. Я всегда хотел тебя.
На одну кашу в моей голове накладывается другая. Притормози, Герман!
– Короче, я поцеловал его тогда. Он ответил. Между нами закрутилась интрижка, которая начала тяготить меня намного быстрее, чем я ожидал. Я не знал, что делать. Поверь, я вёл себя с ним попросту невыносимо, но Бондарь – большой ребёнок, или хуже… Он привязался ко мне, как верный пёс. На все мои грубости отвечал утроенной дозой нежности. А во мне это будило исключительно угрызения совести, что, в свою очередь, ещё больше выводило меня из себя. Короче, замкнутый круг.
Каша в моей голове растекается в тонкую полоску, изгибается и замыкает края. Круг. Замкнутый. Так вот как оно было!
– Ты не представляешь, какой тварью я себя ощущал, играя чужими чувствами, обманывая друга, обманывая сестру. Что смотришь? Добавь к этому чёрному списку ещё и шантаж. Лёня, будучи честным малым, порывался раскрыть всю правду Алисе, а я, из опаски расстроить сестру, пригрозил ему разрывом. Вот так, Арс.
Неужели это и есть знаменитый любовный треугольник? А Бондарь-то действительно вкрашился в Германа!
– Сегодня, лёжа здесь, я кое-что понял. Осознал всю хрупкость человеческой жизни, понял, что не имею права тратить её впустую. Ни свою, ни тем более чужую. Не могу больше размениваться на нелюбовь, ложь и бесчестие.
– Герман, я...
– Постой. Дай мне договорить, раз уж я начал. Знаешь, чего я хочу? Чтобы ты пообещал мне, что не растратишь свою. Пообещай!
Какого обещания он от меня ждёт? Что я не растрачу свою жизнь впустую? Или он говорит про ложь и бесчестие?