Домой! Укрыться от всеобщего новогоднего помешательства! Ныряю в подъезд, стряхивая на ходу снег с шапки и капюшона. Поднимаюсь на нужный этаж пешком, наслаждаясь пустотой в голове и тем, как приятно ноют мышцы ног от физической нагрузки.
Мои планы на этот вечер и следующие сутки до жути просты и прозаичны. Сжевать сэндвичи из супермаркета, упакованные в треугольный пластик, потупить в телик и, приняв горячую ванну, завалиться спать, мечтая отключиться на ближайшие часов двадцать.
Но даже таким простым и скучным намерениям сбыться не суждено. На лестничной площадке я сталкиваюсь с мамой. Она стоит, прислонившись к перилам, у моей двери.
– Мам?! Ты чего здесь?
– Ну, ты же у нас вечно занят. На звонки не отвечаешь. Скрылся ото всех и сидишь тут, как бирюк.
Мама говорит строго, нотки в голосе резкие и обвиняющие, но глаза её выдают. Я знаю эту морщинку у переносицы. Заботится обо мне. Переживает.
Открываю дверь, параллельно пытаясь её успокоить:
– Мам, ну чего ты? Все же в порядке. Сессию я сдал. Не на отлично, но без хвостов.
Принимаю у неё пальто и иду на кухню включать чайник.
– Не похоже, что в порядке. Ты когда спал в последний раз? Мешки под глазами просто жуткие.
Мама кладёт на стол пакет с мандаринами. Я въедаюсь взглядом в эти пряные рыжие солнца, внутренне хохоча: как бы я ни старался избежать новогодних атрибутов, некоторые находят меня сами.
– Я тоже тебя люблю, мам.
Смеюсь и достаю из шкафа кофе, сахар и кружки. Вовремя вспоминаю, что мама кофе не пьёт, и выуживаю из запасов позабытую упаковку чайных пакетиков.
– Вот, к чему было съезжать в последний год учёбы? К чему эта подработка и съёмная квартира?
Недовольный тон дополняют сдвинутые к переносице брови и упрямо поджатые губы. Она придирчиво оглядывает более чем аскетичное убранство моей кухни, а я сажусь за стол напротив, вглядываюсь в её лицо и терпеливо накрываю её руку своей:
– Ты пришла поругаться? Ты прекрасно знаешь, из-за чего я съехал.
Чайник призывно щёлкает кнопкой, сообщая о готовности. Я заливаю кипятком две кружки: одну – с чайным пакетиком, другую – с кофейным порошком. Кофеварку я так и не купил.
– Мы с папой волнуемся за тебя. Ты совсем перестал заглядывать.
Она поджимает губы, голос больше не недовольный, теперь он звенит обидой.
Ставлю на стол сахарницу и чашки, подвигая одну маме.
– Прости. Времени совсем нет.
Она вздыхает, и я замечаю, как вся её постановочная суровость начинает расклеиваться на глазах.
Понимаю, что ещё немного, и она расплачется. А мне это совсем ни к чему – перед её слезами я чувствую себя совершенно беспомощным. Подвигаю свой стул ближе и обнимаю её за плечи.
– Мам, перестань. Пожалуйста. Мне, правда, так лучше. Я уже взрослый и могу позаботиться о себе сам. Я ем, сплю. Перестал шляться по клубам и развращать брата. Учусь, работаю, читаю книги.
– На Новый год к нам придёшь?
– Если пообещаешь не сводить меня с левыми девицами в попытке вернуть на путь истинный, то да. Приду.
Меня награждают нежной улыбкой и материнским поцелуем.
– У меня есть кое-что для тебя, малыш.
Она достаёт из сумки небольшую коробку. Обычный крафт без опознавательных знаков.
– Досрочный подарок? Что внутри? – улыбаюсь и немного волнуюсь, не понимая, что происходит.
Мама тоже выглядит обеспокоено, может, моё волнение передаётся мне от неё?
– Открой. И, пожалуйста, не суди. Попробуй меня простить, сынок.
Ничего не понимаю. Мама запутала меня совершенно.
Открываю коробку и зависаю. Она набита письмами. Такими знакомыми и родными.
Беру первое попавшееся, и всё наваливается как-то разом. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Воздух в лёгких становится желейным, и я задыхаюсь.
Мне нет нужды проверять обратный адрес на конверте. Я помню, я знаю, от кого эти письма. Некоторые из них валялись в альбомах, некоторые служили закладками для книг. Мама собрала их и принесла мне в качестве подарка на Новый год. Спасибо, мама.
Дрожащими руками достаю из коробки самое помятое, немеющими непослушными пальцами веду по наклеенным в уголке маркам, по аккуратным, по-школьному прямым литерам, а потом касаюсь своих губ кончиками тех пальцев, которые только что водили по строчкам.
«Помнишь сирень, Кир? А лунные блики на речной глади?»
«Родник в лесу помнишь? Среди кустов волчьей ягоды и зарослей лебеды».
«Пятна от зелени на потёртой джинсе. Те, что не отстирать. Мама так ругалась!»
Я помню. И никогда бы не смог забыть те моменты. Как хорошо, что они у нас есть. Что так больно и сладко одновременно. До лихорадочного сердцебиения.
Перебираю тетрадные листы и вспоминаю, какими мы были маленькими и смешными.
Прижимаю к губам исписанные страницы, сцеловываю летящие строчки и переношусь в наше последнее «детское» лето.
Туда, где оставленные на залитом солнцем полу шелестели раскрытыми страницами забытые книжки.
Туда, где ты улыбался, как ребёнок или как ангел.
Туда, где мы грели в ладонях смолу и лепили из неё фигурки.
Туда, где была плёнка, отснятая на дедушкин «Зенит». Мы упоенно щёлкали затвором, но проявить смогли только половину.