– Если бы ты знал, Арсений, как мне иногда хочется встряхнуть тебя хорошенько! Чтобы твои мозги встали на место. Чтобы вырубить наконец твой режим «драма куин». Ваша с Киром романтичная история начиналась просто охуенно, а вы?! Вы умудрились феерично её проебать...
– Да ты просто душка, Герман. В том смысле, что душный. Просто невыносимый зануда.
– Ага. Просто позвони ему. И прекрати уже страдальчески отыгрывать великомученика.
Я едва вижу его глаза в прорезях заплывших век, но его взгляд кажется мне замутнённым. Может, это от обезболивающего? И даже в таком состоянии он остаётся поучающей занозой в заднице.
– Не смотри на меня так. Мне тебя не жаль. И себя мне тоже не жаль. Мы сами вершим свои судьбы. Пафосно, знаю, но любовь это не слюни и не сопли, которые ты здесь разводишь, наслаждаясь своей грустью и упиваясь своим отчаянием. Любовь – это действие. Действие, Арс. Это когда ты берёшь и едешь к нему, не раздумывая о последствиях, наплевав на свою гордыню.
Пламенная речь отнимает у него последние силы, и Герман откидывается на подушки.
– Пообещай мне, Арсений.
Ах вот какого обещания он ждёт! Я сжимаю его тонкие холодные пальцы, пусть воспринимает это, как хочет.
– Разве есть в этом мире что-то важнее любви? Ревность, страхи, недомолвки – это всё пустое. Ничего они не значат, если ты по-настоящему любишь.
Он говорит это тихо, но так уверенно, что в его словах нельзя усомниться: он точно знает о чём говорит, он говорит о себе.
– Ты должен решиться. Прекрати метаться, прогони сомнения. Хватит уже страдать и мучиться втихаря. Вам нужно увидеться и нормально поговорить.
Я вижу, как Герман пытается успокоиться, делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Его дыхание затрудняется, на глаза наворачиваются слезы. Я вижу, как его захлёстывают эмоции, и чувствую, что они передаются мне: меня охватывает его волнение.
– Расскажи ему, Арс. Пока не поздно. Скажи, что любишь его, как всегда любил.
Последние его слова срываются на шёпот. По щеке пытается скатиться слеза, но натыкается на пластырь и убегает вверх по виску, исчезая в грязно-рыжих прядях. Слёзы катятся вверх? В нормальной жизни это должно быть смешно. Я мягко касаюсь его руки, сжимаю холодные пальцы.
– Обещаю, – говорю так, чтобы он поверил. Верю ли в это я сам, разберусь позже. Сейчас нужно поддержать Германа. – Ты бы видел, какой ты сейчас красавчик, Кайзер! Такому любой пообещает что угодно.
Поддразнив его ещё парочкой шуток, выхожу в коридор. После мягкого полумрака больничной палаты яркий свет потолочных светильников ослепляет, режет роговицу. Радужка будто разлетается по щекам битым стеклом; в голове вакуум.
Это нужно как-то понять и принять... Герман, Лёня, Алиса. Всё это время за моей спиной разворачивалась настоящая драма, а я упивался собственными проблемами и требовал внимания только к себе.
Кроме того, признание Германа будоражит во мне запретные воспоминания, заставляет их вспыхнуть встревоженными светлячками. Я помню обнажённые тела в свете полной луны, помню эту первобытную животную страсть между ними.
Глава 4
– Весенний воин
КИРИЛЛ
Конец декабря
Казалось, ноябрь будет длиться вечно, но в конце концов он всё же уступил место декабрю, и моя тоска сменилась безразличием. В нём я увяз крепко и основательно. Внутри – полное оцепенение, в ушах – чёртова Швец.
Город пропитан ожиданием праздника, распят натянутыми уличными гирляндами.
Среди всей этой мишуры и новогодних джинглов я чувствую себя неприкаянно. Нет, меня нисколько не раздражает сам праздник, просто я не собираюсь принимать в нём участия. Будь со мной Сеня, всё было бы совсем иначе. Точно знаю, что была бы и елка, и гирлянды, и бенгальские огни, и поцелуи на балконе под залпы салюта. Трясу головой, прогоняя болезненные мысли.