Оливия сидела на маркграфском кресле, спина прямая, руки сцеплены на коленях, скрывая дрожь. За ее спиной, как страж, стоял Волков. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по лицам собравшихся. Под левой ключицей ноющей болью напоминала о себе старая рана – память о битве с иным злом. Боль, ставшая барометром опасности.
Брудервальд открыл заседание, его голос, нарочито весомый, заполнил зал. Он говорил о необходимости стабильности, о долге маркграфини перед землей, о неотложности ландтага для решения вопроса престолонаследия через брак. Каждое слово было ударом кувалды по позициям Оливии.
Когда его речь закончилась, повисла тишина. Все взгляды устремились на маркграфиню. Брудервальд уже мысленно праздновал победу.
И тогда Оливия поднялась. Ее движение было плавным, исполненным достоинства, которое не могло быть напускным. Ее голос, усиленный гнетущей тишиной, прозвучал звонко, как удар хрустального колокола, и заставил вздрогнуть даже Лерхайма:
- Господа! – ее голос, усиленный тишиной, прозвучал звонко. - Я ценю заботу канцлера о будущем Винцлау. Однако! Земля наша еще не оплакала должным образом моего супруга. Она изранена враждой, истощена неурожаем. Прежде чем решать судьбу моего брака – вопроса глубоко личного и династического – я, как законная правительница, обязана испросить совета и благословения нашего верховного сюзерена, Императора! Его мудрость и авторитет неоспоримы. Ландтаг откладывается до получения его высочайшего мнения!
Эффект был подобен взрыву. Брудервальд побагровел, вскочив с места. - Это... это беззаконие! Земля требует решения НЫНЕ! Лерхайм сохранял каменное спокойствие, но его глаза сузились – ход был сильным, формально безупречным, но крайне рискованным. Император мог поддержать кандидата герцога Ребенрее, Сигизмунда, или, что хуже, выдвинуть своего протеже! Мейер, забыв о сдержанности, лихорадочно строчил в своем блокноте, его перо скрипело по бумаге.
Волков наблюдал, гордый едва сдерживаемой яростью за спиной Оливии и холодным расчетом. Контрудар, подготовленный им и отрепетированный до мелочей с Оливией, попал точно в цель. Но внезапно знакомая боль под ключицей сменилась острым, ледяным уколом чистого страха.
Инстинктивно его взгляд метнулся к гвардейцам у дверей. Один из них, молодой парень, стоял слишком прямо, неестественно замершим истуканом. Его лицо было восково-бледным, лишенным румянца жизни. А глаза... Глаза были широко открыты, но пусты, словно покрыты мутной, маслянистой пленкой. И в этой пустоте, на долю секунды, мелькнуло нечто нечеловеческое – холодная, бездонная насмешка, знакомая Волкову по самым страшным кошмарам из проклятого замка Тельвисов. Черты лица гвардейца словно поплыли, исказились, приняв чуждый, демонический облик.
Агнес, стоявшая в нише, резко вдохнула, сжимая свой мешочек с травами. Она увидела то же самое.
Гвардеец вдруг дернулся, как марионетка, которую дернули за нитку. Его алебарда с оглушительным грохотом упала на каменный пол. Следом рухнул и он сам, забившись в немой, ужасающей судороге. Его тело выгибалось дугой, конечности дергались в безумном танце, челюсти были сжаты так сильно, что послышался скрежет зубов. Звук падения оружия и конвульсий разорвал напряженную тишину зала.
Поднялась паника. Брудервальд, мгновенно переключившись, заорал о "дурном знаке", о "гневе небес на неправедное правление". Лерхайм отдавал резкие, четкие приказы своим людям. Майордом Вергель, бледный как полотно, метался, не зная, что делать. Волков, отбросив осторожность, шагнул вперед и опустился на колени рядом с бьющимся в припадке гвардейцем. Конвульсии внезапно прекратились, тело обмякло. Глаза юноши снова стали человеческими – полными животного ужаса, боли и полного непонимания происходящего. Он хрипел, пытаясь вдохнуть. Но на его шее, чуть ниже линии шлема, там, где кожа была особенно нежной, проступало странное пятно. Не синяк, а нечто иное – темное, почти черное, с нездоровым лиловым отливом, похожее на гниль или ожог от прикосновения чего-то нечистого. И запах... слабый, но отчетливый, мерзкий запах тления и старой, запекшейся крови повис в воздухе вокруг него.
Агнес, воспользовавшись суматохой, проскользнула к Волкову и шепнула ему на ухо, ее голос был сухим листом:
- Знак, Иероним. Он помечен. Демон был здесь. Это не атака. Это... объявление войны. Он показывает, что может быть везде. В кого угодно. Он начинает.
Отсрочка была выиграна. Но цена оказалась выше ожидаемой. Тень демона Виктора не просто витала над Шваццем – она уже протянула свои щупальца в самое сердце дворца. Игра в политику внезапно превратилась в борьбу за выживание против существа из кошмаров. Генерал Фолькоф фон Эшбахт смотрел на пятно на шее гвардейца, чувствуя, как ледяной страх борется в нем с яростью. Первый ход тьмы был сделан. Теперь был их черед. И времени на дипломатию оставалось катастрофически мало.