Зал заседаний ратуши гудел, как потревоженный улей. Старейшины цехов – кожевники, оружейники, ткачи, каменотесы – стояли кучками. Лица были настороженные, недоверчивые. Слухи о "проклятии" и "женской слабости" сделали свое дело. Когда открылась боковая дверь, и вошла Оливия в сопровождении бургомистра Кримля, гул стих, сменившись тягостной тишиной. Она прошла к кафедре, ощущая тяжесть их взглядов – выжидающих, скептических, местами враждебных.
– Мастера Швацце! – ее голос, усиленный акустикой зала, прозвучал громко и четко, заставив вздрогнуть даже угрюмых седеющих мужей. – Я знаю, о чем вы шепчетесь на рынках и в тавернах. О пустых складах. О станках, что ржавеют без дела. О долгах, что давят, как жернова. О том, что война кончилась, а мира для ваших цехов – нет.
Тишина стала еще глубже. Они не ожидали такой прямоты.
– Швацц не рухнул под ударами врага, – продолжала Оливия, обводя взглядом зал. Ее глаза остановились на коренастом кузнеце с руками, покрытыми шрамами от ожогов. – Он выстоял. *Вы* выстояли. Но теперь враг иной – безработица, нищета, отчаяние. И я не пришла сюда, чтобы бросать вам подачки из окошка кареты! – Голос ее зазвенел сталью. – Я пришла говорить о деле.
Она взяла со стола свиток – символический, но жесту придавший вес.
– Первое: льготы на ввоз сырья. Медь для литейщиков? Дуб для бочаров? Шерсть для ткачей? Пошлины будут снижены вдвое на год. Начало – со следующего месяца. – В зале прошел шум удивления. Кримль кивнул, подтверждая.
– Второе: новые рынки. – Оливия повернулась к худощавому старшине ткачей, чья гильдия страдала больше всех. – Ваши сукна славятся качеством, маэстро Герстнер? Почему бы им не украсить двор не только нашего герцога, но и курфюрста Бранденбурга? Мои доверенные люди уже ведут переговоры о контрактах. Ваши образцы будут представлены в Вильбурге через неделю.
Герстнер открыл рот, потом резко закрыл, лишь кивнув, глаза его загорелись деловым азартом.
– Третье: порт, – Оливия посмотрела на представителей корабелов и торговцев. – Он будет очищен от контрабандистов и бюрократических рогаток. Новый таможенный устав, упрощающий процедуры, уже готов. Его подпишет бургомистр Кримль на следующей неделе. Швацц должен стать воротами для товаров, а не болотом, где они тонут!
Поднялся шум одобрения. Но один голос, грубый и насмешливый, прозвучал из угла:
– Хорошие речи, Ваша Светлость! Да только казна пуста! Где деньги на все эти льготы да посольства? Или герцог Ребенрее заплатит за наши сукна?
Оливия не дрогнула. Она знала, что этот вопрос возникнет.
– Казна пуста *сейчас*, – парировала она, глядя прямо на скептика, старшину красильщиков. – Но она наполнится, когда ваши цехи заработают в полную силу, когда пошлины от честной торговли потекут в нее ручьем, а не каплями от контрабанды! А герцог... – она позволила себе тонкую улыбку, – он не будет платить за ваши сукна. Он будет их *покупать*. Потому что они – лучшие. И потому что Швацц, под моим правлением и его покровительством, снова станет *звонкой монетой Империи*! А вы – ее гордостью и опорой!
Последние слова она произнесла с силой, почти выкрикнула. На мгновение воцарилась тишина, а затем грянули аплодисменты. Сначала робкие, потом все громче. Мастера переглядывались, кивали. Кримль, стоявший рядом, сиял.
– Вот это речь! – пробормотал седой оружейник соседу. – Конкретно! Не воздух пинала!
– Льготы на медь... – размышлял вслух литейщик. – Если правда, то к весне печи запустим...
– Она вон и с Герстнером говорила, про Бранденбург... – передавали по рядам. – Не просто так болтает!
Когда Оливия покидала зал, ее окружал уже не гул недоверия, а возбужденный гомон обсуждения планов. Кримль шел рядом, быстро шепча:
– Отлично, Ваша Светлость! Отлично! Теперь эти разговоры пойдут по всему городу. Мастера – народ упрямый, но если видят выгоду и план... они ваши.
Оливия лишь кивнула, чувствуя усталость, но и странное удовлетворение. Она видела смену в их глазах: от скепсиса к расчетливому интересу, а у некоторых – даже к проблеску надежды. Она не завоевала их любовь за один день. Но она показала им путь. Путь, на котором она – не обуза, а капитан, ведущий их корабль из шторма. Это было начало. И в этом начале уже была маленькая победа над страхом и слухами, посеянными Брудервальдом.
Народ колебался. Страх, искусно посеянный Брудервальдом, боролся с живым, постепенно проявляющимся образом сильной, доступной правительницы, которая видела их нужды не из окна кареты, а в лицо. Раскол проходил не только среди знати в стенах замка, но и в самом сердце города, среди его обывателей и тружеников. Народ колебался, но чаши весов начали медленно склоняться в ее пользу.
Глава 29. Агнес. Война в Тенях