Глава 27. Послезнамение и Стальные Сети
Хаос в Зале Совета улегся так же внезапно, как и возник. Гвардейца, бледного, трясущегося и покрытого холодным потом, унесли на носилках лекари. Темное пятно на его шее к их приходу чудесным образом побледнело, почти исчезнув, оставив лишь желтоватый синяк и тот едва уловимый запах тления, который вскоре рассеялся, растворившись в общем смраде страха и пота. Брудервальд, оправившись от первоначального шока, тут же попытался обратить инцидент в свою пользу. Он встал, откашлялся, пытаясь вернуть себе достоинство, но голос все еще дрожал от напускного негодования и священного ужаса:
- Видите, господа?! – он простер руку в сторону двери, где только что лежал гвардеец. - Знаки! Ясные знамения свыше! Земля стонет под бременем неправедного правления и отказом от своего святого долга! Этот... припадок – не что иное, как предупреждение небес! Ландтаг должен собраться немедленно, дабы умилостивить гнев святых и положить конец смуте!
Лерхайм, вернувший себе ледяное спокойствие статуи, поднялся. Его голос, мягкий, но неумолимый, как течение ледниковой реки, парировал истерику канцлера:
- Господин канцлер, позвольте призвать вас к благоразумию. Несчастный случай или нервное истощение молодого стражника – дело медиков и духовника. Ссылаться на знамения и толковать волю небес в вопросах государственной важности... – он слегка наклонил голову, – ...не по-христиански и не по-государственному. Маркграфиня, – он повернулся к Оливии с вежливым, но холодным поклоном, – проявила мудрость и верность закону: обращение к Императору как к верховному сюзерену – единственно правильный и безупречный шаг. Я не сомневаюсь, что Его Светлость герцог Ребенрее, наш общий благодетель, поддержит такое благоразумное решение. Его слова были направлены не столько на Брудервальда, сколько на колеблющихся членов Совета и на саму Оливию, тонко напоминая, что герцог пока на ее стороне в этом конкретном шаге. И что его, Лерхайма, слово здесь весомо.
Совет разошелся в гулком, недовольном бормотании. Брудервальд, прежде чем удалиться, бросил на Волкова и Оливию взгляд, полный такой немой, кипящей ненависти, что казалось, воздух вокруг него закипал. Лерхайм, кивнув Волкову с вежливой, но ледяной сдержанностью, удалился в сопровождении своей тени Мейера – им было о чем срочно поговорить и о чем немедленно доложить в Вильбург, резиденцию герцога Ребенрее.
В опустевшем зале остались лишь Волков, Оливия и Агнес. Маркграфиня дрожала, ее ледяное спокойствие растаяло, обнажив ужас.
- Что это было, Иероним? – прошептала она. - Этот взгляд... он был... нечеловеческим.
- Тень старого врага, Оливия, – тихо ответил Волков. Боль под левой ключицей была тупой, постоянной напоминальницей об опасности. - Тельвисы. Вернее, то, что от них осталось. Демон в облике слуги Виктора. Он здесь.
Оливия закрыла лицо руками. - За что? Почему он преследует нас?
- Месть, – сказала Агнес, подходя с другой стороны. Ее глаза, обычно такие живые и наблюдательные, были темными, бездонными колодцами напряжения и знания, которое тяготило.
- Чистая, ядовитая месть. И ненасытная жажда разрушения. Он питается хаосом, болью, страхом. Мы разрушили его логово, обратили в пепел его слуг. Теперь Швацц станет его новым театром ужаса. Оливия... ты и Иероним... вы его главные мишени. Живые символы порядка, который он ненавидит, который он клялся стереть в прах.
- Что делать? – спросила Оливия, резко опустив руки и выпрямившись во весь свой невысокий рост. Страх в ее глазах не исчез, но его оттеснила стальная решимость, подпитанная врожденной волей и, возможно, остатками снадобий Агнес. В этом была ее сила – умение собраться перед лицом немыслимого.
- Бороться, – отчеканил Волков, и в этом слове звучал лязг обнажаемых клинков. - На всех фронтах. Агнес, там – тьма, колдовство. Ищи его слабость, способ его обнаружить, выманить из теней. Готовь защиту для Оливии, для дворца. Любые снадобья, любые обереги, любые ритуалы, которые знаешь. Не жалей ничего. Он повернулся к маркграфине, его взгляд стал жестким, стратегическим. - Вам, Оливия – укрепить свою земную власть. Используйте отсрочку, которую мы вырвали. Покажите городу, народу, что вы – не жертва, а их защитница. Благотворительность, если казна позволяет хоть грош. Встречи с цехами через Кримля. Пусть люди видят вас, слышат вас, верят в вас. Ваши враги сильны здесь, в замке, но город может стать вашей крепостью, вашей опорой.
- А Брудервальд? Лерхайм?» – спросила она, уже мысля категориями политики.