- Брудервальд попытается использовать этот страх. Он уже начал. Слухи о "дурном знаке", о вашей слабости, о проклятии поползут по городу быстрее чумы. Мы должны быть быстрее. Лерхайм... Волков задумался, его взгляд устремился в пустоту зала, где только что стоял граф. - Лерхайм – прагматик до мозга костей. Хаос, настоящий хаос, ему не выгоден. Он здесь для укрепления позиций герцога, а не для наблюдения за тонущим кораблем. Если он поймет, если ему доказать реальность угрозы... не мистической сказки, а вполне осязаемой опасности для стабильности Винцлау... он может стать временным, очень осторожным союзником. Или, по крайней мере, перестанет быть активной помехой. Я попытаюсь поговорить с ним. Осторожно.
Глава 28. Щит из Трав и Стальной Ободок
Последующие дни Швацц погрузился в странное двоевластие. На поверхности кипели политические страсти. Брудервальд, через своих клиентов, распускал слухи о "проклятии маркграфини", о том, что отказ от ландтага навлек гнев духов предков. Оливия, следуя совету, совершала публичные выезды: посещала госпиталь с щедрыми, но разумными подаяниями из своих скудных запасов, встречалась со старейшинами цехов в Ратуше, обещала поддержку в восстановлении торговли после войны. Бургомистр Кримль, ставший ее глашатаем в городе, работал неустанно.
Но параллельно этому шел другой процесс, тихий, но упорный. Клара Оливия фон Винцлау, следуя стратегии, выверенной Волковом с точностью боевого построения, вышла из стен своей резиденции. Она сбросила траурное затворничество, как ненужный плащ.
Ее выезды были тщательно продуманы, каждый шаг – частью плана.
Госпиталь Святого Лазаря: Не Монеты, а Взгляд.
Карета маркграфини остановилась у мрачных ворот госпиталя. Запах – смесь ромашки, гноя и отчаяния – ударил в ноздри, едва Оливия ступила на выщербленные камни двора. Фрау Хельга, старшая сестра, встретила ее с поклоном, лицо изможденное, но глаза острые, оценивающие.
– Ваша Светлость, честь неожиданная, – голос Хельги был сух, как пергамент. – Но палаты... не место для дамских платьев. Болезни, раны...
– Я пришла не как дама, фрау Хельга, – ответила Оливия, поправляя простой шерстяной плащ поверх темного платья. Запах травяного амулета Агнес смешался с больничной вонью. – Я пришла как ваша маркграфиня. Покажите мне тех, кто защищал Винцлау и страдает за него сейчас.
Она вошла в длинную палату. Воздух был густым, спертым. Десятки глаз – тусклых от боли, лихорадочно блестящих или апатичных – уставились на нее. Шепот пробежал по койкам: «Маркграфиня? Здесь?» Оливия почувствовала, как подкашиваются ноги, но сжала кулаки под плащом. «Сила. Им нужна видимая сила.»
Она остановилась у койки молодого парня с забинтованной культей вместо ноги. Его глаза, глубоко запавшие, смотрели в потолок.
– Как твое имя, воин? – спросила Оливия, присаживаясь на табурет. Ее тихий голос заставил его вздрогнуть.
– Й... Йохан, Ваша Светлость, – прошептал он, пытаясь повернуть голову. – Из ополчения деревни Кирхдорф.
– Твоя жертва не забыта, Йохан, – сказала Оливия твердо. Она положила руку поверх его горячей, сухой ладони. Он сжал ее с неожиданной силой. – Земля помнит своих защитников. Ты получишь пенсию. Скромную, но гарантированную. И протез. Мы найдем мастера.
Слезы выступили на глазах парня.
– Пенсия? Протез? Но... казна ведь пуста, ваша светлость? – пробормотал он недоверчиво.
– Казна будет наполняться, – ответила Оливия, глядя ему прямо в глаза. – Начиная с помощи тем, кто ее обеспечивал своей кровью. – Она подняла голову, обращаясь ко всей палате: – Сегодня привезут теплые одеяла, чистые бинты. Аптекари города поставляют лекарственные травы по моему распоряжению. Это не милостыня. Это долг Винцлау перед вами.
Она обошла других: выслушала старика, кашляющего кровью, пошутила с бойким парнишкой, лишившимся пальцев, но не духа. Возле одного из коечных мест фрау Хельга тихо сказала:
– Вот этот, ваша светлость... Готфрид. Ранен в голову. Не говорит, почти не двигается. Родных нет. Лежит здесь дольше всех.
Оливия подошла. Глаза старика были мутными, но, казалось, на мгновение осознанными. Она наклонилась.
– Держись, Готфрид, – прошептала она. – Ты не забыт. – Она взяла его руку, холодную и безжизненную. – Сестры будут ухаживать. Теперь у них есть для этого средства. – Она кивнула фрау Хельге, которая лишь молча поклонилась, но в ее взгляде появилось что-то новое – не просто формальное уважение, а тень признательности.
Уходя, Оливия услышала шепот за спиной:
– Говорила, она слабая, после плена... А глянь-ка! Вошла сюда, как в бой...
– Обещала Готфриду... Не бросит старика. Может, и правда наша?
Ратуша. Не Обещания, а План.