Центральным был пергамент. Небольшой, плотный лист, испещренный письменами, которые резали глаз угловатостью, неестественной чернотой и глубиной, будто втягивающей свет. Это было послание Виктора – зловещее обещание смерти Оливии, переданное Волковом Гуаско со строжайшим предупреждением и с помощью щипцов: - Не прикасайся к знакам, старый друг. Эта скверна прожигает плоть и отравляет дух. Даже через толстые перчатки из лосиной кожи, в которых Гуаско держал его сейчас, лист излучал ледяной ожог и смутную, тошнотворную вибрацию. Рядом Агнес, тенью стоявшая чуть поодаль, разложила свои трофеи из Ланна: несколько крупных лоскутов темной, словно промасленной ткани, извлеченных щипцами из серебряной банки. Они сохранили тот неощутимый для обычного носа «след» – сплав гниющей плоти, запекшейся крови, абсолютного страха и глубинно неправильной сущности слуг Тельвисов, не-жизни, вскормленной хтоническим злом Виктора.
— Соединим тени, — прошелестела Агнес, ее голос был тише шелеста соломы под легким ветром. — Смерть приспешников и воля господина. Запах логова и самого зверя. Только так песня станет ясной для их ноздрей. Она взяла щипцами один из лоскутов. Затем, не прикасаясь к демоническим письменам голой кожей, она осторожно прижала лоскут к чистой, обратной стороне пергамента Виктора. Замерла. Ее губы зашевелились в беззвучном нашептывании. Воздух вокруг пня сгустился, стал тягучим. Пергамент под лоскутом на миг вспыхнул тусклым, лиловым сиянием, и лоскут будто
Гуаско сглотнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Он кивнул псарю, державшему на сворке крупного, мускулистого бракка с умными, настороженными глазами – одного из лучших потомков легендарной своры старого маркграфа.
— Вперед, Граф, — скомандовал Гуаско твердым, но привычным для пса голосом, указывая рукой на дальний угол двора, куда Агнес только что отнесла и спрятала под пустым перевернутым корытом «заряженный» лоскут.
Пес рванул с места, уши прижаты, нос – веером. Он привык искать дичь – кабана, оленя, медведя. Он пронесся мимо корыта раз, другой, лишь слегка замедлив шаг. Казалось, ничего. Но Гуаско, знавший каждую жилку на теле своих собак, заметил едва уловимое изменение: нос Графа задвигался чаще, напряженнее. На третьем круге пес подошел к корыту вплотную. Вдруг он замер, как вкопанный. Все его тело окаменело. Потом – низкий, протяжный, почти человеческий вой вырвался из его глотки. Шерсть от загривка до хвоста встала дыбом. Он отпрыгнул назад, зарычал – не предупреждающе, а с диким, первобытным ужасом, скаля зубы на безобидное дерево. Он залаял, истерично, отрывисто, пятился, упираясь, не в силах оторвать взгляд от корыта, но и не смея приблизиться. Инстинкт кричал о смертельной угрозе, о чем-то абсолютно враждебном всему живому.
— Достаточно! — резко скомандовал Гуаско. Псарь, сам бледный, с трудом отвел дрожащего пса. — Реакция есть, — констатировал егермейстер, обменявшись взглядом с Фолькофым, который наблюдал из тени навеса. Взглядом, полным тревоги и понимания. — Сильнейшая. Теперь... теперь надо научить их не бояться, а ненавидеть и находить.
Последующие дни псарня оглашалась не радостным лаем перед охотой, а странным сочетанием воя, сдавленного рычания и команд Гуаско. Работа была жестокой и методичной. «Заряженные» лоскуты прятали все изощреннее – в соломе, на ветвях деревьев за оградой, в старых норах. Собак, охваченных паникой, лишали пищи, пока голод не пересиливал ужас, и они, дрожа всем телом, но послушно, указывали на источник сдавленным визгом или неподвижной стойкой. Смелых, чья злоба перевешивала страх, поощряли лучшими кусками. Постепенно, у лучших ищеек, страх стал превращаться в сосредоточенную, холодную ярость. Они учились брать след невидимого, отвратительного врага по капле его инфернальной сущности, запечатленной в смерти слуг и его собственной демонической угрозе. Волков, наблюдая, как элитные охотничьи псы старого маркграфа учатся вынюхивать демона, чувствовал ледяное удовлетворение. Рождалось оружие. Охота на Виктора начиналась.