—Вы... вы,— он хотел было кинуть: «подлец!» — но, с силой сдержав себя, крикнул: — Вы... орса! Вы понимаете, что вы натворили? Ведь рабочие устали, да еще как... и одна рюмка водки свалит их с ног. Вы сорвали все!
У Ершовича глаза еще больше выкатились. Роняя кульки, он только и проговорил:
—Я хотел... Я хотел...
—Что вы хотели — не знаю, но отвечать будете вы,— и Николай Кораблев еще быстрее побежал в цех коробки скоростей и тут застал ту же картину, какую застал и Степан Яковлевич: рабочие разбились на группы, кто сидел, кто еще стоял, покачиваясь, кто уже лежал на полу, и все что-то пели, что-то горланили.
Николай Кораблев взобрался на ящики из-под консервов и во всю силу легких крикнул:
—Вы! Эй! — Шум стих. Тогда Николай Кораблев раздельно, весь трясясь, как в лихорадке, проговорил: — Победа была рядом. И я вас всех хотел прижать к сердцу... А вы? Там, на фронте, льется кровь наших братьев, а вы тут!.. Говнюки-и!.. Ванечка! — обратился он к секретарю комсомольской организации.— Всех этих отсюда вытряхнуть и поставить на их место комсомольцев.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1
Через окно виднелись Уральские горы. Своими причудливыми пиками они уходили в даль голубизны и манили, звали к себе. Казалось, это юг: так же, цепляясь за расщелины, на скалах растут сосны и такое же глубокое голубое небо.
Глядя на горы, Николай Кораблев вспомнил первый день встречи с Татьяной там, на Кичкасе, среди рыжих древних глыб Днепра... и затосковал.
Альтман, просматривая докладную записку в наркомат о выполнении программы, изредка бросал взгляд на директора, предполагая, что тот так смотрит в окно потому, что радуется успеху на заводе.
—Победа стала фактом,— проговорил он.
Николай Кораблев недоуменно повернулся.
—Ах, да, да,— согласился он, улавливая только конец фразы.— А впрочем, о чем вы?
—Я говорю, неужели вас не радуют успехи?
—Как не радуют? Но какой-то ученый, кажется Песталоцци, когда стал знаменитым, смастерил ремень с гвоздиками внутри: как кто начинал его хвалить, он ремень нажимал... это — чтобы не зазнаться.
—Ну, что вы? Похвала нужна: работаем за честь, за славу.
—Это верно. Но между похвалой и лестью расстояние — тоненький волосок: не заметишь и влипнешь. Так что ну ее к богу, похвалу! — Николай Кораблев прикусил нижнюю губу и, глядя на Альтмана неподвижными глазами, спросил: — А где Лукин? Он сегодня хотел быть.
—У Кузьмича. Изучает моторное искусство.
—Вот скромный человек.
—У Маркса сказано: скромность — удел старичков.
—Вы только это и выудили у Маркса?
Вошла Надя.
—Москва, Николай Степанович.
Николай Кораблев поднял руку и взмахнул ею так, как бы говоря: «Ну, мы сейчас покажем», но, приложив трубку к уху, стих, прислушиваясь.
—Да, да. Кораблев. Да. Сверх программы дали четыреста три мотора. Что у нас случилось? Да просто выпало четыре дня: не было нефти, не доставили металл. За три дня. Да, да. Работали не покладая рук, Иосиф Виссарионович. Это ведь чудесный народ, рабочие. Ну-у, если бы не они, где бы нам? Что, что? Отдохнуть? Повеселить? Хорошо. Дадим выходной и повеселим. Не разучились ли? Ну, что вы! Веселиться тут умеют. Отдыхаю ли сам? Где ж? Вот война кончится — отдохну.— И он долго молчал, все крепче и крепче прижимая трубку к уху, то краснея, то бледнея, и под конец, хриповатым голосом сказал: — Хорошо, хорошо, Иосиф Виссарионович. Хорошо. Что, что? Что передать рабочим? Спасибо от вас? И ото всей страны? От фронта? Хорошо. — Положив трубку, Николай Кораблев провел обеими ладонями по лицу: — Вот почему никогда не надо хвалиться. Похвалился я, что не отдыхаю, а он меня... и не похвалил, сказал: «Разве для того мы вас воспитывали, чтобы вы в течение года-двух износились? Отдыхать надо».
Альтман настолько был взволнован разговором по телефону, что совсем не слышал того, что сказал ему Николай Кораблев. Подойдя к нему вплотную, он еле слышно произнес:
—Я поцелую вас,— и, не дожидаясь согласия, трижды поцеловал.
—Ну вот, стало быть, мы с вами родня,— скрывая волнение, полушутя, легонько отодвигая от себя Альтмана, чтобы все это не перешло в панибратство, проговорил Николай Кораблев.— А теперь надо готовиться к отдыху. Где Сосновский?
2
Сосновский за эти дни, как и все, очень устал, но радость покорила усталость, а это, в свою очередь, так натянуло нервы, что он не мог ни спать, ни быть долго на одном месте: ходил по цехам, по заводу, на всех посматривал и всем улыбался детской улыбкой. Встретив Ивана Кузьмича, он ему тоже улыбнулся, но тот нахмурился, как бы говоря: «Как ни улыбайся, все равно то не прощу. Не могу простить».
Это очень омрачило Сосновского, и он решил пойти и посоветоваться с Николаем Кораблевым о том, какое же надо давать объяснение рабочим по поводу отступления Красной Армии. Войдя в приемную, он спросил:
—Надек, а как он? В духе?
Надя была в синеньком платье, волосы круто зачесаны, локонами спадали на плечи.
—Он всегда в духе,— скороговоркой выпалила она, разговаривая то по одному, то по другому, то по третьему телефону.
—Так я к нему,— и Сосновский шагнул в кабинет.
