Но Сосновский не отступал, как не отступает человек, которым овладела навязчивая мысль. Подойдя почти вплотную к Ивану Кузьмичу, поздоровавшись с Лукиным и тоже почему-то глядя на высокий потолок, тихо произнес:
—Насчет Урала-то... чушь, Иван Кузьмич. Чушь, глупость несусветная. Извини. Москвичи мы ведь с тобой.
Иван Кузьмич встрепенулся, будто отряхиваясь от пыли.
—Москвичи, это точно... И гордость такую должны иметь — на Сахалин нас забрось, все одно москвичами останемся. Только в словах своих отчет надо давать. Ты, товарищ Сосновский, к нам прислан от наркома и потому каждое слово свое должен сто раз взвесить. Ты бы одному мне такое бухнул: «На Урал уйдем и вдарим». А ты ведь всем. А теперь что — извини? Ты вон пойди и всем скажи, кто, мол, такое думать будет — на
Урал-то, на кол его посадим. Поди-ка и скажи. Поди, поди, правды бояться нечего.
Сосновский вздохнул полной грудью.
—Это я скажу. Обязательно. Чистосердечно признать свою ошибку — дело радостное.
—Но лучше ее и не делать.
—Истина. А вот еще что,— Сосновский решил испытать Ивана Кузьмича и одновременно проверить себя.— Надо бы нам такую идею поднять: всем Уралом создать добровольческий танковый корпус.— Сосновский даже зажмурился, ожидая, что Иван Кузьмич сейчас же на него обрушится со всей своей прямотой, но когда открыл глаза, то увидел, что тот как-то посуровел и, показывая на рабочих, проговорил:
—Позови. Меня позови, другого. Мы ведь ох как знаем, за что бой-то идет.
—И еще, Иван Кузьмич... Товарищ Сталин звонил. Просил передать рабочим спасибо... и повеселить. Я думаю, сегодня надо всем нам в лес направиться.
—Это толково. Только мы со Звенкиным сначала к Зине, а потом уж в лес.
4
Вечером, сев в автобус, Иван Кузьмич, Звенкин и татарин Ахметдинов катили в городок Чиркуль.
—Стал рабочим, друг ты мой ситный, читай,— говорил Иван Кузьмич.— Книжки читай. Знаешь, у Пушкина нашего, Александра Сергеевича, на весь мир поэта, есть такие места. Борис Годунов. Знаешь? Владетельный царь такой был. Увидел, как сын географию изучает, и говорит ему: «Учись, мой сын, наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни». Что это значит? А вот что значит. Ты бы захотел арифметику придумывать. А зачем? Когда она придумана. А без арифметики жить нельзя, потому что ты не корова и не лошадь.
—А ба-а-а,— подхватил удивленно Звенкин.
—Читай много, больше, глаза будут такие — все увидишь,— подхватил Ахметдинов.
В хате их встретила Зина. На столе у нее уже бушевал самовар, потрескивали в горячем масле блины, пахло жареной картошкой.
—Ждала я вас, ух и ждала,— говорила она Ивану Кузьмичу, с недоверием посматривая на Ахметдинова.— Своему-то молчальнику то и дело напоминаю: да что ты мне его не привезешь, Ивана Кузьмича? Ай поссорился ты с ним?
—А вот и нет. А вот и нет,— туго выдавливал из себя Звенкин, став в комнате как-то еще выше и тоньше. Увидав, как посматривает Зина на Ахметдинова, он, усаживая его за стол, строго сказал: — А это — друг. Друг, значит. И люби его. Люби, значит. Люби,— добавил он.— Люби, значит.
Зина рассмеялась.
—Ну и ладно. Раз сказал — и ладно, любить буду.
Иван Кузьмич, сев за стол, расправил плечи и, глядя на впервые расчесанную голову Звенкина, произнес:
—А может, теперь скажешь, отчего ты и какой ты супротивник?
—Скажу,— неожиданно объявил Звенкин и поднялся, взмахнул длинными руками, чуть не касаясь ими потолка.
—Ой! — вскрикнула Зина и вся залилась румянцем.— Не надо-о-о!
—Не,—.Звенкин отмахнулся.— Начал уж. Было это, стало быть, годков двадцать. Сказали мне, ежели я в двенадцать часов ночи в бане съем черного кота, тогда воруй: никто не приметит.
—Ну, ну,— с каким-то страхом понукнул его Ахметдинов.
—Ну и съел. Пошел, стало быть, на базар. Гляжу, воз с пятериками муки. Я, знаешь, цоп мешок — и понес: думаю, кота-то съел — не увидят. Ну, а меня увидели, и по шеям. С тех пор я и есть супротивник.
—Кому супротивник? — спросил Иван Кузьмич, пораженный рассказом Звенкина не менее, чем Ахметдинов.
—Власти.
—Власти? Позволь, ты мешок слямзил, а она тут при чем, власть? — серьезно запротестовал Иван Кузьмич.
—Приметы нарушила. При старом режиме, ежели съешь кота,— воруй во все просторы. А тут — примету власть нарушила.
Иван Кузьмич, отвалясь на спинку стула, вдруг прорвался хохотом.
—А ты его в каком виде съел-то? В сыром или вареном?
—Ясно, в вареном.
—А надо бы в сыром, да с шерстью. Ах ты, дылдушка! — Иван Кузьмич оборвал хохот и серьезно проговорил: — Да зачем тебе воровать, коль у тебя руки золотые? Ты ведь мастером у станка за какое время стал? За пять месяцев?
Звенкин посмотрел на свои руки и, уже мягко улыбаясь, ответил:
