Поскольку стремление держать чернокожих в подчинении имело приоритет над другими целями южного общества, вся социально-экономическая система должна была строиться таким образом, чтобы максимально повысить эффективность расового контроля. Это выходило далеко за рамки принятия рабских кодексов и создания ночных патрулей во время тревоги.11 Это также означало, что вся структура общества должна соответствовать цели, и нельзя допускать никаких институциональных механизмов, которые могли бы ослабить контроль. Чернокожие должны были жить на плантациях не только потому, что плантации были эффективными единицами производства хлопка, но и потому, что в эпоху, предшествующую электронному и бюрократическому наблюдению, плантация была очень эффективной единицей надзора и контроля. Кроме того, она обеспечивала максимальную изоляцию от потенциально подрывных чужаков. Рабы должны быть неграмотными, неквалифицированными сельскими рабочими не только потому, что хлопковая экономика нуждалась в неквалифицированных сельских рабочих для выполнения задач, в которых грамотность не повышала их полезность, но и потому, что неквалифицированные сельские рабочие были ограничены в доступе к контактам с незнакомцами без присмотра, и потому, что неграмотные не могли ни читать подстрекательскую литературу, ни обмениваться тайными письменными сообщениями. Фактически, условия труда в хлопковой культуре, казалось, соответствовали потребностям рабовладельческого строя так же точно, как условия рабства соответствовали потребностям труда в хлопковой культуре, и если хлопок скрепил рабство с Югом, то верно и то, что рабство скрепило хлопок с Югом.
Даже за пределами этих широких отношений система подчинения простиралась еще дальше, требуя определенного типа общества, в котором некоторые вопросы не обсуждались бы публично. Оно не должно давать чернокожим никакой надежды на разжигание раскола среди белых. Оно должно обязывать нерабовладельцев беспрекословно поддерживать расовое подчинение, даже если они могут испытывать определенные неудобства от рабовладельческой системы, в которой они не имеют экономической доли. Это означало, что такие книги, как "Надвигающийся кризис", не должны распространяться, и, более того, не следует поощрять всеобщее образование, распространяющее грамотность без разбора на всех белых из низшего класса. В мобильном обществе было бы труднее удерживать рабов на предписанных им местах; следовательно, общество должно быть относительно статичным, без экономической гибкости и динамизма денежной экономики и системы оплаты труда. Чем более спекулятивным становилось общество в своей социальной мысли, тем охотнее оно бросало вызов догматам установленного порядка. Поэтому Юг склонялся к религии, которая делала основной упор на личное спасение и ортодоксию, основанную на Библии; к системе образования, которая делала упор на классическое обучение; и к реформам прагматического характера, таким как улучшение ухода за слепыми, а не к реформам, связанным с идеологией.12 Одним словом, Юг становился все более закрытым обществом, недоверчивым к пришедшим извне исмам и несимпатичным к инакомыслящим. Таковы были повсеместные последствия того, что первоочередное внимание уделялось поддержанию системы расового подчинения.13
К I860 году южное общество пришло к полному развитию плантаторской, рабовладельческой системы с консервативными ценностями, иерархическими отношениями и авторитарным контролем. Разумеется, ни одно общество не может быть полноценным без этики, соответствующей его социальному устройству, и Юг разработал ее, начав с убеждения в высших достоинствах сельской жизни. На одном уровне это убеждение воплощало джефферсоновский аграризм, который считал землевладельцев, обрабатывающих землю, лучшими гражданами, поскольку их владение землей и производство продукции для использования давало им самодостаточность и независимость, не испорченные коммерческой алчностью, а также потому, что их труд имел достоинство и разнообразие, подходящее для всесторонне развитых людей. Но на другом уровне приверженность сельским ценностям привела к прославлению плантаторской жизни, в которой даже рабство идеализировалось с помощью аргумента, что зависимость раба развивает в хозяине чувство ответственности за благосостояние рабов, а в рабах - чувство лояльности и привязанности к хозяину. Такие отношения, утверждали южане, гораздо лучше, чем безличная, дегуманизированная безответственность "наемного рабства", в котором труд рассматривался как товар.