Однако к 1830-м годам эта идея начала терять свою правдоподобность, поскольку даже самый самообманчивый из желающих не мог полностью игнорировать происходящие изменения. На нижнем Юге великий хлопковый бум привел к распространению рабства на запад через Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану, а также в Арканзас и Миссури. Техас превратился в независимую рабовладельческую республику. Поток рабов между этими новыми штатами и старыми центрами рабства был, вероятно, больше по масштабам, чем поток рабов из Африки в тринадцать колоний.18 По сравнению с рождаемостью новых рабов, темпы освобождения были ничтожны. Тем временем штаты Новой Англии, Нью-Йорк, Пенсильвания и Нью-Джерси отменили рабство.19 Одновременно с этим северные борцы против рабства начали отказываться от мягкого, убедительного тона упрека при обсуждении рабства и перешли не только к обличению рабства как чудовищного греха, но и к порицанию рабовладельцев как отвратительных грешников.20 Не стоит принимать апологию того, что Юг сам избавился бы от рабства, если бы этот огульный натиск не подорвал позиции южных эмансипаторов,21 но представляется правомерным сказать, что перед лицом столь яростного осуждения белые южане утратили готовность признать, что рабство было злом - даже наследственным, ответственность за которое разделяли работорговцы-янки и южные рабовладельцы XVIII века. Вместо этого они стали защищать рабство как положительное благо.22 Но это еще больше обостряло противоречие между равенством в теории и рабством на практике, и единственным выходом было отрицание того, что негры имеют право на равенство наравне с другими людьми. Некоторые теоретики расы даже отрицали, что чернокожие являются потомками Адама, что стало длинным шагом к их исключению не только из равенства, но и из братства людей.23
Так как теория расы была прочно связана с теорией рабства, вера в неполноценность негров была столь же функциональна и выгодна психологически, как и само рабство экономически. Это убеждение можно было использовать для оправдания определенного плохого обращения с неграми и даже враждебности по отношению к ним, поскольку, не обладая полной человечностью, они не заслуживали полностью человеческого обращения и могли быть оправданно презираемы за присущие им недостатки. Сохранив рабство, Юг нарушил свой собственный идеал равенства, но, приняв расистскую доктрину, он одновременно извратил и отверг этот идеал как единственный способ, кроме эмансипации, выйти из дилеммы.
Все эти общие институты, практики, взгляды, ценности и убеждения придавали южному обществу определенную однородность, а южанам - чувство родства.24 Но чувство родства - это одно, а импульс к политическому единству - совсем другое. Если искать явные свидетельства усилий по политическому объединению Юга из-за культурной однородности, общих ценностей и других позитивных влияний, а не как общей негативной реакции на Север, то их можно найти сравнительно немного.
И все же любое сепаратистское движение середины XIX века не могло не впитать в себя часть романтического национализма, которым был пропитан западный мир. На съезде в Нэшвилле в 1850 году Лэнгдон Чевс из Южной Каролины обратился ко всем рабовладельческим штатам с призывом: "Объединитесь, и вы образуете одну из самых великолепных империй, в которых когда-либо сияло солнце, одну из самых однородных популяций, все одной крови и рода [обратите внимание, что для Чевса черное население было невидимо], самую плодородную почву и самый прекрасный климат".25 Примерно в то же время другой южнокаролинец заявил, что пока Юг находится в составе Союза, он занимает ложное и опасное положение "нации внутри нации".26
В пятидесятые годы дух южан продолжал расти. Например, в 1852 году губернатор Южной Каролины говорил о "нашем месте южной конфедерации среди народов земли".27 В конце десятилетия один юнионист из Вирджинии жаловался, что жители Алабамы осуждают "любого, кто исповедует хоть малейшую любовь к Союзу, как предателя своей страны, а именно Юга".28 Когда отделение произошло, многие южане, выступавшие за него, воздержались от действий в рамках отдельных штатов, поскольку хотели, чтобы Юг действовал как единое целое. Так, главный противник немедленного отделения Алабамы писал своему другу в Теннесси: "Я сопротивлялся отделению Алабамы до последнего момента не потому, что сомневался, что рано или поздно оно должно произойти, а потому, что предпочитал подождать, пока вы в Теннесси не будете готовы пойти с нами".29 Более того, некоторые южане, решившие остаться в Союзе, в то же время готовились защищать других южан, которые могли бы выйти из него. Одна из миссурийских газет заявила, что жители приграничных штатов, "хотя они и преданы Союзу, ... не будут стоять в стороне и видеть, как их штаты-сестры - кость от их кости и плоть от их плоти - растаптываются в пыль. Они этого не сделают".30