- Долохов! – я вздохнула. Допрос не приводил ни к чему, единственное, то мне удало выудить из Антонина, это то, что на Гарри были наложены какие-то чары, а возможно и в принципе на всех, которые срабатывали при произнесении кем-то одного слова. Что за слово, разумеется, он не уточнял. Когда я уже готовы была сдаться, стереть из его памяти последние часы и уйти, скрипнула задняя дверь и раздались легкие шаги нескольких пар ног и шелест длинных одеяний по грязному полу. Я знала, кто это, я ждала их. И все же их прибытие не стало для меня счастливым событием… Оно могло знаменовать собой в данной ситуации только одно – наказание. Тихий протяжный заунывный плач, который невозможно было перепутать ни с чем иным, даже если кому-то вдруг этого захотелось бы. Сам свет, казалось, издавал этот звук, по крайней мере, ничто живое на земле не могло бы издать такого трогательного и пронзительного плача, проникающего в самые глубины сознания. Влад взглянул на меня, глаза его полыхнули желтым огоньком. Сириус вздрогнул – он никогда прежде не слышал этого звука, но я прекрасно знала, что, услышав его всего лишь один раз, невозможно было его забыть. Долохов как-то странно ухмыльнулся:
- Я не слышал этого звука почти двадцать семь лет, - внезапно произнес он. – Не думал, что вспомню… - Я взглянула на маховик, сглотнула и поняла, что по щеке катится слезинка. Мне было страшно, просто и без оглядки, по-настоящему страшно. - Удачи, Реддл! – внезапно заметил Антонин, чуть шевельнув плечом. Без тени сарказма, с каким-то странным оттенком сочувствия во взгляде. Мне подумалось, что он знает, что такое визит Совета, и понимает, что значит доносившийся из холла плач. Он был знаком с мамой еще до ее посвящения… И среди всех Пожирателей он был именно тем, кто лучше всего знал тот дар, которым я обладала. И то, какую цену за него порой приходится платить…
- Спасибо, - почти машинально прошептала я, выходя в коридор. Влад, что-то бросив Сириусу, вышел следом.
- Я буду выступать на твоей стороне, - шепнул он. – Это ведь, сама понимаешь, официальный визит. - Рука друга легла мне на плечо, заставив усмехнуться. Я бросила быстрый взгляд на его желтые глаза и заострившееся лицо.
- Это суд, Влад. Да, без следствия, да, не похожий на любой судебный процесс. Да, в нем нет ни защитника, ни истца, ни обвинителя. Но это – суд… Мы оба это понимаем… - я замерла в двух шагах от двери в холл. – Единственный суд, которому подвластна валькирия, - добавила я.
- Я в любом случае готов дать показания в твою пользу, - он стиснул мое плечо. – И, бьюсь об заклад, мне найдется что сказать! – то ли желая подбодрить, то ли и впрямь не сомневаясь в этом, закончил он, подталкивая меня к холлу, где ждал Совет Десяти. На данный момент – Малый Суд…
Они были в одинаковых белоснежных мантиях в пол, волосы заплетены в косы и перевязаны зелеными лентами. Лица – печальные, серьезные и суровые. Внешне они казались сейчас в каком-то смысле одинаковыми. Десять главных судей валькирий. Десять женщин, решающих, как наказать валькирию за нарушение Кодекса. Почти любое нарушение находилось именно в их компетенции, и лишь два – в ведении Большого Суда, включающего сто шестьдесят валькирий. Сто шестидесятой выступала Анна Экала, поскольку суд валькирий имел право судить только один лишь вид ответчиков. Самих валькирий. Однако, признаться, любая из моих сестер предпочла бы Визенгамот и ужасы Азкабана одному лишь суду, не говоря уже о наказаниях.
Валькириям дано больше, чем людям. За нарушение Кодекса чести, регламентирующего то, как «несущим жизнь» надлежит использовать данные им возможности, следует почти всегда более строгое и более страшное наказание, чем то, что ждет человека за правонарушение той же степени тяжести. Справедливая цена, надо заметить. Как однажды сказала одна из валькирий, из Японии, чем большими способностями обладает живое существо, тем больше будет та цена, что оно за них отдаст…