Дамблдор, перенесенный специальным портключом в одно из своих убежищ, приходил в себя очень медленно. Голову разрывала невыносимая боль, казалось, что в черепной коробке сражались мантикора и дракон, пуская в ход острые когти, крепкие челюсти и огненные струи. Когда сознание немного прояснилось, а память о последних событиях постепенно начала возвращаться к Альбусу, нашлась разгадка и того, почему он не мог пошевелиться, чтобы унять мучительные ощущения в руке и правом боку, на котором лежал – заклятие по-прежнему продолжало сковывать его тело. Вернуть себе подвижность было главной целью на ближайшее время. Никто не знал, где он находился, и помощи ждать ни от кого не следовало, так что беспалочковое колдовство являлось единственным, что способно стать спасением при создавшихся обстоятельствах. Но оно требовало исключительной сосредоточенности и филигранной концентрации магических сил для выполнения конкретного заклинания. Ни то ни другое в эти минуты не хотело подчиняться Альбусу. Телесные страдания мешали сфокусироваться на волшебстве, которое никак не удавалось, словно резерв энергии был на нуле. Дважды Дамблдор проваливался в блаженное беспамятство – тогда недомогания переставали досаждать, и он набирался сил для очередной попытки сбросить с себя чары Риддла.
За окнами хижины залегла непроглядная темень, когда усилия Альбуса наконец-то принесли результат. Его тело после долгого пребывания в магическом оцепенении, к тому же в холодном помещении, с трудом сдвинулось с места, ушибы, заработанные при падении, отозвались резкой болью, правая рука посинела и опухла, а пальцы на ней отказывались сгибаться. Конечно, Альбус избежал намного худшей участи: его могло расщепить при пересечении защитного барьера Хогвартса, или портключ сработал бы со сбоем и выкинул его из подпространства посреди океана, и это не говоря о, несомненно, страшной судьбе, что поджидала в руках Гриндевальда и Риддла. Но сейчас, когда ему не угрожала непосредственная опасность, его не устраивало и раздражало абсолютно все, что не давало чувствовать себя бодрым, сильным и способным заняться местью. Слабенький Люмос, зажженный с помощью палочки, которой он практически не колдовал уже пятьдесят лет, разогнал темноту, позволяя более-менее ориентироваться в пространстве.
Кое-как, где ползком, а где – на четвереньках, добравшись до шкафа, слава Мерлину, находившегося в углу этой же комнаты, Дамблдор достал из найденной там шкатулки пару флаконов с зельями: обезболивающим и восстанавливающим магический потенциал. Пересилив тошноту, вызываемую головной болью, он проглотил маловкусные снадобья. Посидев еще какое-то время прямо на полу в ожидании, когда они начнут действовать, Альбус поднялся на ноги и нетвердой походкой, придерживаясь здоровой рукой за стену, доковылял до камина и разжег в нем огонь – благо дрова были сложены там заранее. Когда Альбус устроился на узкой софе, сил уже не осталось ни на злость, ни на сожаления, ни на конструктивные размышления, и он уснул.
***
Гром грянул где-то за час до праздничного ужина. Как ни странно, но тем, кто поднял тревогу, оказался вечно спокойный и рассудительный декан Рейвенкло. О чем тот договаривался с Дамблдором, Северус не особо вникал, но факт состоял в том, что Филиус Флитвик пришел к директорскому кабинету и застал его незапертым. Это его неимоверно удивило, потому что Альбус никогда не позволял себе оставлять двери нараспашку. Однако еще большим потрясением стало открытие – портреты бывших директоров, столько лет молчавшие, обрели способность говорить. И мало того, они в один голос твердили, что Дамблдор отныне не появится в Хогвартсе. Даже не предприняв попытки разобраться в ситуации самостоятельно, Филиус немедленно вызвал остальных деканов, чтобы весьма эмоционально поделиться известием о «находке» с ними. Когда все собрались, то первым делом заглянули в личные апартаменты директора и убедились, что комнаты легкодоступны для посторонних, вещи вроде лежат на своих местах, а Дамблдора нигде нет.
– Он получил какую-то записку во время обеда, и она его, похоже, разволновала или встревожила, – поглядывая на непривычно оживленные портреты, заметила Помона Спраут.
– Да. Там, несомненно, были какие-то важные сведения, – сухо согласилась с ней МакГонагалл, держась настороженно – ей абсолютно не нравилась ситуация. Она бросала вопросительные взгляды на Северуса, невозмутимого в любых обстоятельствах, неосознанно ища у него поддержку.
– Мне сложно судить, я не смог вынести тыквенного безвкусия и предпочел заняться проверкой письменных работ, вместо того чтобы рассиживаться за обедом. Но… я не поверю, Минерва, что ты не попыталась выяснить, что было в той записке, о которой вы упоминаете, – ехидно процедил Снейп, верный своим привычкам указывать всем на их слабости. МакГонагалл славилась любопытством, она всегда хотела быть в курсе событий, даже не касавшихся ее лично.
