Ураган полностью

Джамир не уверен, что собеседникам можно доверять, но отчаяние, которое его одолевает, заставляет забыть о голосе разума. Он рассказывает мужчинам о находках, обнаруженных несколько недель назад в хижине, но при этом утаивает то, что Аббас сказал ему о содержимом письма.

– Ну, что скажете? – спрашивает Джамир, когда мужчины переглядываются друг с другом, но при этом не произносят ни слова. Его охватывает ужас от того, что он растрепал свои тайны зазря.

Гауранга ставит на пол бутылку вина, и ее тут же берет Джамир.

– Знаешь, что я хочу у тебя спросить, сынок? – спрашивает Гауранга. – Чего бы тебе больше всего хотелось обо мне узнать? Нет, я догадываюсь, но мне бы хотелось услышать это от тебя.

Джамиру всегда страсть как хотелось узнать, как матрос окривел. Выпивка развязывает ему язык, и он спрашивает Гаурангу, при каких обстоятельствах тот потерял глаз.

– Я эту историю тысячу раз слышал, – усмехается Хумаюн. – А ну, дай бутылку хлебнуть. Без выпивки еще одного раза я просто не выдержу.

Он отбирает вино у Джамира.

– Так я и думал, – усмехается Джамиру Гауранга. Сдвинув в сторону повязку, он обнажает впавшую красноту глазной впадины и белесые остатки того, что некогда служило ему левым глазом. Усилием воли Джамиру удается сохранить непроницаемое выражение лица.

– Устраивайся поудобнее, история будет длинной.

Когда Гауранга начинает рассказ, Хумаюн передает бутылку Джамиру, и он делает еще один глоток. Гауранга говорит громко, но медленно, подражая манерой странствующему сказителю.

– Мне было семь лет. Однажды отец взял меня с собой на базар. Его звали Рамой – да, совсем как знаменитого бога-воителя. И как всякий бог-воитель, он мог быть и милостивым, и страшным.

В тот день ему хотелось похвастаться передо мной рыбой, которую он добыл в море. Самые из драгоценных даров моря он продавал подороже – на рынке. Рыбачил он на корабле вроде нашего, только устроен он был иначе – двигатель там стоял паровой.

Стоял месяц ашар. День выдался жарким. Всю ночь шел ливень, и потому земля раскисла. Солнце палило, несмотря на раннее утро, в воздухе висела влага, и дышать было тяжело. Несмотря на это, мне хотелось прыгать от радости, когда мы шли мимо полей и садов. Отец был полностью в моем распоряжении. В такие дни он вел себя иначе, чем обычно, когда вечерами, едва держась на ногах, вваливался домой, источая запах выпивки.

Пришли мы на рынок. Там было полно народу. Оно и понятно – ведь было воскресенье. Отец старался распределять улов поровну между тремя самыми крупными торговцами рыбой, однако один из этих трех лавочников по имени Картик мог выбрать то, что получше, – потому что был самым богатым. У него была бритая голова, а руки покрывали татуировки в память о пуджах, которые он совершал. Пузо у него тоже было немаленькое, ничуть не меньше рыбин, которыми он торговал.

Пока отец болтал с Картиком, я разглядывал улов. Помнится, я еще дал себе обещание, что непременно стану морским, а не речным рыбаком. Понятное дело, глубины рек не могут скрывать и десятой доли тех чудес, что лежали в тот момент передо мной. Огромные змееподобные мурены со злобными глазами, зубастые рифовые акулы… Я подобрался к настоящей жемчужине улова – огромному шипохвостому скату, свисавшему с притолоки. Его кожа серебристо поблескивала – даже смерть не смогла заставить ее потускнеть. Само собой, скат был не для продажи, потому как мясо у скатов жесткое. Скорее, он привлекал внимание к лавке Картика.

Разговор так увлек Картика и отца, что они совершенно перестали обращать на меня внимание.

Я подошел к скату. Теперь мое лицо было близко-близко к его кожистой шкуре. Оказалось, что она вовсе не серебристая, а темно-серая и покрыта повторяющимся узором.

Затем я едва коснулся спины ската – в том месте, где находилось мускулистое основание хвоста, просто чтобы ощутить под пальцами грубую кожу этой твари. Длинный, жутковатого вида шип на хвосте покачивался на ветру всего в нескольких пальцах от земли.

Я снова дотронулся до ската.

Тварь, которую я считал мертвой, содрогнулась, словно волею Всевышнего своим прикосновением я вдохнул в нее жизнь. Скат взмахнул хвостом, словно кнутом. Это произошло слишком быстро, так что я просто не мог отпрыгнуть. Левую часть моего лица ожгло дикой, невероятной болью, и я визжа рухнул на землю.

Врача на базаре не было. Ни врача, ни хотя бы знахаря, который смог бы сделать примочки и оттянуть яд. Мой отец со мной на руках кинулся домой. Он бежал пять километров мимо всё тех же полей и садов… Палило солнце. Потом мне рассказали, что я был без сознания. Еле дышал. На месте глаза была дыра, из которой рекой лилась кровь.

Трое суток я пролежал в лихорадке. Мать рассказывала, что у меня была такая высокая температура, что она едва могла прикоснуться к моему лбу. Мой отец притащил лекарей со всех окрестных деревень. Чтобы сбить жар, мать поливала меня колодезной водой. Я пришел в себя на четвертый день, чувствуя ужасную слабость. Температура спала. Я попросил маму приготовить мне рисовую кашу. Родители расплакались от облегчения.