Ослепнув от света, девочка обернулась. Осе, живой, шел к ней по тропинке. Чудо, в которое так хотелось поверить! Она бросилась навстречу брату и, только подбежав, поняла, что перед ней старший близнец, молчаливый Вайдо.
Они сели на землю у пересохшего ручья. Вайдо смотрел в небо пустыми глазами. Эльзе прилегла на траву, положила голову ему на колени. Брат долго гладил ее по волосам.
Близнецы могли разговаривать между собой молча, как один человек. Балагур, весельчак Осе и задумчивый, молчаливый Вайдо всё делали вместе, у них не было тайн друг от друга. Девочка чувствовала, как душа брата, будто разрубленная пополам, кровоточит от ужаса и горя.
Вайдо нагнулся, поцеловал девочку и шепнул:
— Давай убежим, Эльзе? Далеко-далеко, чтобы нас не нашли. Будем жить вдвоем, без чужих. Я стану работать, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Я так люблю тебя… Никого я так не любил… кроме Осе!
— А как же матушка? Мы не можем бросить ее.
Брат снова поцеловал сестру. Его руки медленно сжимались вокруг ее тела, а лицо застыло, будто каменное, только на виске билась жилка. Эльзе сделалось страшно — как в тот раз, когда Вайдо рассказывал про убийства и она почувствовала присутствие Дьявола.
— Пусти, Вайдо, мне больно!
— Разве ты знаешь, что такое боль! — Голос Вайдо сделался чужим и грубым. — Кислота выжигает внутренности. Съедает воду, остается уголь. Теперь у меня внутри уголь. Меня сжигает Осе… Он хочет утащить меня в ад!
Вайдо отпихнул ее и закричал от боли. Он хватал горстями сырую землю и запихивал в рот, как будто и правда хотел погасить жгучее пламя внутри.
— Осе! — кричал он. — Отпусти меня, Осе! Я не хочу умирать!
Эльзе заплакала от ужаса, и только тогда брат замолчал.
— Это всё Худой, — проговорил он хрипло. — Он заставил нас убивать. Заставил спрятать ящик тротила, которым взрывают руду… Он хочет, чтобы мы взорвали Комбинат.
— Нет, нет, — шептала Эльзе, глядя, как лицо брата постепенно остывает и вновь становится каменным, равнодушным.
— Эйнар говорит, что после диверсии всех нас вывезет в Англию. На лодке в море, а там на торговый корабль. Но я не верю ему. Осе тоже не верил. Он хотел пойти и сознаться во всем. Я думаю, он не случайно умер… Его убил Худой.
Эльзе вдруг заметила странность, на которую прежде не обратила внимания.
— Вайдо, на тебе его любимая рубашка… Голубая, с потерянной пуговицей. Я помню, как он ставил заплатку…
— Сегодня утром он сказал мне, чтобы я ее надел. Я сниму ее, Эльзе. Эта рубашка жжет мне грудь…
Вайдо и в самом деле скинул куртку, расстегнул и сдернул с себя рубашку.
— Неужели Осе похоронят в земле?
— Конечно, его похоронят в земле.
Брат и сестра снова обнялись и заплакали. Нужно было возвращаться домой.
Огромный светозарный храм — павильон ВДНХ — украшен барельефами, мозаикой с изображением трудовых и ратных подвигов советских людей. Золотые колонны вздымаются ввысь, к сияющему своду, они обвиты колосьями и виноградными листьями. Прорезают воздух солнечные лучи. В алтаре накрыт изобильный стол с гирляндами цветов и фруктами в хрустальных вазах.
Сверкает кровавой искрой вино в бокалах. Двухметровые осетры, кабаны, пирамиды из жареных птиц и колбас на фарфоровых блюдах сочатся румяным жиром. Лагман и рассыпчатый плов, караваи пшеничного хлеба, чанахи, блины и вареники, чебуреки и хачапури — народы великой страны принесли на пиршество свои лучшие блюда.
«Для каких же сказочных богатырей приготовлено это угощение?» — успел подумать Гаков, как в стенах распахнулись бронзовые двери и зал наполнился людьми. Узбечки в пестрых халатах, горные чабаны, украинки с лентами в косах, казахи в войлочных шапках, а рядом — спортсмены в трико, военные в мундирах, сверкающих орденами. По европейской моде одеты инженеры, рабочие, артистки, преподаватели. Толпа бурлила радостно и бодро. Гаков узнавал знакомых партийных работников, директоров заводов, оперных певиц и футболистов. Их было несколько тысяч — делегатов великой страны на этом съезде избранных и званых. И он, Арсений Гаков, беспризорник, уличная голь, был почетным гостем радостного пира.
Он чувствовал себя частицей общей крови, малым звеном единой цепи дел и свершений, звуком молота великого строительства. Одним из голосов человеческого хора, славящего равенство, братство и счастье народов. От радости этого осознания дрожали мышцы ног и слезы выступали на глазах.
По залу прокатился шум аплодисментов. Ворошилов шагал сквозь толпу.
— И вы здесь, товарищ Гаков? Что не здороваетесь с коллегами? Чем они вас обидели?
Гаков оглянулся. У колонны деловито беседовали физики-ядерщики: Капица, Первухин, Флеров, Махнев. Приветливо кивнул профессор Альтгаузен, начальник спецсектора № 6 Всесоюзного института минерального сырья. В этом институте разрабатывались технологии переработки урана, которые Гаков внедрял на своем производстве.
Неподалеку стояли Курчатов, Ванников и Завенягин. Диссонансом в общем выражении радости мелькнул затравленный взгляд Авраамия. Снова Гаков отметил удивительное сходство Завенягина с актером немого кино Чарли Чаплином.
