Прищелкнув каблуками, кивнул ему полковник Судоплатов, который, как мог знать Арсений по косвенным упоминаниям, добывал секретные сведения о ядерных разработках за рубежом.
По головам прошел молитвенный гул, и снова — долгие аплодисменты, радостные возгласы. Люди расступались, давая путь седому великану, радушному хозяину чертога. Тот шагал неторопливо, узнавая и приветствуя каждого, награждая улыбкой, теплым словом, пожатием руки. Негромкий, чуть насмешливый голос, южный акцент, лучистый взгляд и вся значительная фигура в сером френче соединялись в образ такой могучей силы и обаяния, что он навечно запечатлевался в памяти.
Ниоткуда, из золотых пылинок, посреди павильона соткалось мировое могучее дерево с огромной раскидистой кроной. Коза в круглых блестящих очках, поднявшись на задние копыта, ощипывала ветки. С шершавым хрустом жевала, обнажая длинные желтые зубы.
Гаков увидел, что листья — это люди, мужчины и женщины. Их лица трепетали среди ветвей, издавая еле слышный шепот, словно шелест осиновой рощи.
Листья-люди перемалывались длинными челюстями козы, превращаясь в травяное месиво. Огромное вымя сочилось молоком, и доярки в сафьяновых сапожках с песней несли к столу наполненные ведра.
— Товарищи, разрешите выразить вам благодарность, — проговорил великан-Сталин, обращаясь к листьям. — Страшные жертвы мы принесли. Страшные жертвы во имя строительства нового мира. Верили мы, что нашим потомкам достанется царство мира и благоденствия…
— Так и будет, Иосиф! — проблеяла коза. — Не сомневайся, Иосиф прекрасный, премудрый и всеблагой!
Смотрит Гаков — а это уже не коза, а Берия в фетровой шляпе, в распахнутом пальто, с застывшей на лице улыбкой. Нарком подходит, обращается к нему:
— Признайся, Арсений Яковлевич, ты ведь тоже поначалу не верил в урановый проект? Считал нашу затею фантастикой?
— В этом вопросе, товарищ нарком, я всецело доверял партии и правительству, — от страха Гаков отвечал чужим голосом, напрягая связки.
Берия заколыхался перед ним. За стеклами очков вертелись черные воронки, будто омуты в болоте.
— Вот партия с тебя и спрашивает, — медный голос затрубил на весь зал. — Кто? Убил? Твою любовницу Нину Бутко с нерожденным ребенком?!.
От ужаса тело Гакова налилось ватным бессилием.
— Не знаю, Лаврентий Павлович, — пытался сказать, но звуки изо рта выходили страшно и глухо, будто с замедленной граммофонной пластинки.
— Может, это ты ее убил?!
«Нет, нет! А может быть, он прав, это я убил Нину? — растерялся Гаков про себя. — Сейчас я буду арестован…»
Тем временем герои соцтруда, знатные рабочие, хлопкоробы, ученые, инженеры толпились у стола, рассаживались по местам. Их веселые речи сливались в единый праздничный хор. Молоко разливалось по чашкам и бокалам. Но Арсений уже не испытывал блаженства от созерцания золота и хрусталя, да и сам чертог стал будто ниже и теснее, позолота колонн почернела.
— Еще одно слово, товарищи, — Сталин поднялся над столом. — Я, как и многие здесь присутствующие, верил в победу коммунизма. Я принес большие жертвы. Я надеялся, что с нашей победой в мире наступит новая эра справедливости и труда… Но теперь, глядя на товарища Гакова, я потерял эту веру.
«Я не виновен! Я не хотел ей смерти!» — пытался возразить Арсений, но изо рта вырывались только невнятные звуки.
— Я смотрю на товарища Гакова, которому партия доверила столь ответственные рубежи, — продолжал Сталин с неизбывной тоской. — И я вижу, что Гаков так и не стал советским, новым человеком.
Толпа молчала тысячью застывших лиц, обращенных к вождю.
— Выходит, все наши жертвы напрасны. Мы ничего не добились за годы лишений и чистки рядов. Мы не смогли переделать Гакова. Потому что наш товарищ Гаков — такая же дрянь, раб и мещанская сволочь, как и все поколения его предков…
Голос вернулся.
— Я виноват! Я виноват, товарищи, — крикнул Арсений. — Но вот за мной идет поколение, выросшее все целиком из советской эпохи… Мой племянник, мои дети… Смотрите лучше на них!
И правда, высоко в алтаре возникло сияние. В облаке света явился Павлик, племянник Гакова.
Сталин приставил руку ко лбу, вглядываясь вверх.
— Может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко спускались в могилу. К сожалению, не так легко и далеко не так просто подымаются наши молодые товарищи на смену старым…
После этих слов внезапно опустилась мгла. Бронзовые двери содрогнулись от удара. Смерч ворвался в зал, сметая на своем пути богатые яства, дубовый стол, колонны, лепное убранство потолка и стен. Могучее дерево согнулось под порывом ветра, начало ломаться, трещать.
Гаков успел поднять глаза и увидеть, как рушится потолок, и только тогда почувствовал обжигающий свет и грохот могучего взрыва.
Но самым жутким было осознание, что это он, Арсений Гаков, виновен в обрушении чертога. Да, он не стал советским человеком. Как свинцом тянула вниз его звериная природа — страх перед сильным, пустое тщеславие, дурные страсти. В отчаянии он закричал — так ужасен был этот пророческий сон.
Ида прижимала его голову к груди, торопливо гладила.
— Тише, тише, всё хорошо…
— Что?! Что???
