— Ты кричал во сне.
В комнате было душно, за прозрачной шторой розовело утро. Пищали птицы в кустах.
Краем одеяла Гаков вытер лицо, мокрое то ли от пота, то ли от слез.
— Я кричал?..
— Да, да… Что-то страшное. Дир, бер, вер…
Ида привстала в постели, лямка рубашки спустилась с ее плеча, обнажая бледную грудку, увядшую, будто кожура съеденного плода. Жалкая, исхудавшая, с болезненным и виноватым выражением лица, жена будто нарочно выставила эту грудку, чтобы больнее упрекнуть Арсения.
Откинув одеяло, он начал одеваться.
Ида молча прилегла обратно на подушки, послышался металлический шорох пружин.
«Прости меня за все. Но что же поделать. Была любовь, а теперь нет, и я не виноват, что ты осунулась и постарела, а во мне еще столько упругой силы и страсти. А если виноват, то не один я, это жизнь и ее безжалостное движение», — произнес мысленно Гаков, зная, что жена расслышит, поймет.
Она тихо вздохнула. И он, не глядя в сторону кровати, тоже расслышал ее мысленный ответ:
«Я всё приму и прощу. Только не уходи, не оставляй меня одну».
Было что-то еще неприятное. Да, эта череда смертей. Майор Аус, крепкий мужчина, внезапно скончался от сердечного приступа. Рабочий в цеху выпил серной кислоты…
Что же поделать, нужно умыться, выпить чаю, идти на работу. Подписывать требования, приказы, нормировочные листы. Пройти по цехам, заглянуть в лабораторию.
В кухне Гаков отдернул занавеску. День обещал быть ясным, чайки кружили в вышине.
В эту минуту он вспомнил в подробностях свое видение — Сталина, Берию, листья-лица, изобильный стол.
И слова, которые кричал во сне: «Дир, бер, вер»…
«Диверсия, — подумал Гаков. — Они готовят диверсию на Комбинате».
Из моего окна виден пустырь за школой, и можно наблюдать группы детей, преимущественно мальчиков, разыгрывающих военные сражения. Одни ложатся в траву с деревянными винтовками и пистолетами, другие, пригибаясь, окружают «окопы». Они бросают камни и куски угля с криком: «Граната!», всей силой легких имитируют звук пулемета и выстрелы одиночными — «бах, бах!». Ожесточенно спорят, кто из них уже убит, кто ранен и в какую часть тела. Их явно завораживает физиология войны.
Девочкам предназначена одна роль — медсестры, выносящей раненых из боя. «Фашистом» быть никто не хочет. Причина проста — заранее известно, что фашисты проиграют.
Отвратительный юмор в их голосах, торопливость споров, визгливый смех, нередко — ругань с нецензурными словами. Они так неприятны и глупы, что ради развлечения я размышляю о способах их уничтожения. Например, химическое оружие. Если подкинуть в густые заросли банку с ядовитым хлором, они ее найдут и, разумеется, откроют. Им нравится воображать ранения, так пусть изведают всё то, к чему влечет праздное любопытство. Ожоги глаз, лица, дыхательных путей. Лохмотьями слезающая кожа. Мучительная смерть и инвалидность. Игра тем интересней, чем реальнее условия.
Мне нравится воображать и случайный взрыв мины, установленной в траншее. Маленькие фигурки бегут, стреляя друг в друга из деревянного оружия, бросая игрушечные гранаты, и вдруг земля взлетает из-под ног. Словно тряпичные куклы, они разлетаются в стороны, падают, бьются в агонии, замирают.
Я слышу их стоны, представляю повреждения тел, несовместимые с жизнью. На это было бы приятно взглянуть. Так боги забавляются с людьми.
Разумеется, проще убивать по одному, но это развлечение может мне слишком дорого стоить — в том смысле, что помешает моим планам. Убийство доставляет наслаждение, но слаще наслаждение властью.
Власть над людьми, их чувствами и волей, над жизнью или смертью — мне дана. И в этом есть божественная радость Осириса, познавшего и смерть, и воскрешенье.
Осирис, Гарпократ, Анубис — мне, богу триединому, рабы покорно служат, убивая друг друга по приказу. Впрочем, я и сам готов воткнуть по рукоятку нож в живот любому, кто назначен в жертву.
Мои служители могли бы жить, когда бы не их собственная глупость. Ищенко, изображавший простодушие, надеялся этим меня обмануть и в самом деле смог украсть и перекопировать часть моих донесений. Он думал шантажировать меня.
Прекрасное воспоминание — как он выл. Как бился, ползал у меня в ногах. Рот заткнут кляпом, связанные руки. Воистину, не человек, но червь. Животный ужас лопнувших белков… Я с наслаждением пил его мученья. Удар, еще удар! Я поглощал ту силу, которая исходит из глазниц, когда в страданье погибает тело. Я пожирал субстанцию души, как топливо для будущих свершений.
Для этого мне нужно убивать — чтобы питать могущество дровами никчемных, непригодных к жизни жертв. Я избран силой тьмы, чтоб в хрупком теле взрастить великий, беспощадный дух…
После была глупая корова Нина Бутко. Я сделал эту женщину богиней. Мне нравилось пробуждать в ней жестокость и распутство. Она могла бы стать моей соратницей в коварстве. Акулой, пожирающей мужчин.
