— …Огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его, — бубнила Зинаида. — У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, а ноги его частью железные, частью глиняные.
Тася чуть отогнула занавеску и увидела Настю и Николку, сидящих тихо на скамеечке. Квашня читала им Библию, будто страшную сказку.
— …Камень оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его, и разбил их. Тогда всё вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю…
— Что это вы, Зинаида Прокофьевна, детей мне пугаете?! — в раздражении Таисия подозвала детей. Николка бросился, прижался к матери, спрятал голову.
— Пророчествую я, Таисия, — спокойно, будто о житейском деле, сообщила Квашня. — Заметила в себе такое расположение.
— Совсем рехнулась от пьянства! — Тася сплюнула на каменный пол. — Советская власть, какие нынче пророчества? Обман один, да и все!
— Гляди, девкя… Больно ты осмелела, греха не боишься.
— Чего мне бояться? Жизнь моя трудовая, — строптиво ответила Таисия, успокаивая сына, осматривая больные ушки. — Не плачь, Николка. Знаешь, какой у нас нынче праздник? Пойдем на новую квартиру. Там и ванна с горячей водой, и плита на кухне газовая, печку не надо топить.
Сынок улыбнулся, Настя ахнула радостно:
— Правда, мама? Нам комнату дали?
— Я же тебе говорила. Что, не верила? Думала, выдумки? А вот и правда. Я и вещи перевезла — сейчас всё сами увидите.
— Поди-ка ты сюда, Таисия, — позвала Квашня. — Погляди напоследок, чего бояться-то надо. От всех таила, а тебе открою.
Квашня скинула на пол свою постель и, согнувшись, выдвинула из угла сундук, обитый коленкором на манер входной двери. Открыла крышку, выгребла тряпье. Пахнуло мышами, нафталином, подгнившей материей и звериным мехом, истлевшим от старости.
Квашня перекрестилась:
— Едино же сие не утаится вам, возлюбленные, яко един день пред Господем, яко тысяща лет, яко день един…
Круговым движеньем рук, будто отжимала белье, Зинаида стала обдирать газеты, которыми был оклеен весь сундук изнутри.
Таисия смотрела на сумасшедшую старуху, не зная, что делать — то ли плюнуть и уйти, то ли бежать на улицу за помощью. Мнилось, что Квашню накрыла пьяная горячка.
Из-под газет показались нос, сероватые щеки, волосы с золотыми бликами.
Отрубленная голова лежала на тарелке, в бульоне крови, тонкие пряди налипли на лоб. Лицо изображало застывшую смертную муку и напоминало инженера Воронцова, когда тот метался в горячке.
Настя сжала ручки на груди, будто в мольбе.
— Мама, что это?! — всхлипнул Николка, пряча лицо.
— Глава Иоанна Предтечи, — глухо отозвалась Зинаида, осенив себя двоеперстно. — Иоанн тот был пророк, крестил Христа в реке Иордань. Женщина его погубила, Суламея.
Дальше повылезли из-под газет глаза и руки, крылья и головы, окруженные золотым сиянием. Квашня бормотала:
— Вот они, родимые… Пророк Илия едет по небу в огненной колеснице. А вот поможеница в родах. Видишь, держит яйцо, а в яйце младенчик? А это Образ Пресвятой Взыскание Погибших…
Николка заплакал в голос.
— Глупый, — прикрикнула Тася на сына. — Просто картинки, нечего тут бояться!
Толкнула Настю:
— Иди, одевайся. И брата собери.
Хоть и самой было жутко от черных икон, на которых прилипли клочки газет с обрывками слов «звезда», «авиация», «…мольская смена». Заставила себя шагнуть поближе, нагнуться к сундуку. Голос рассудка подсказывал, что у происходящего должно быть простое рациональное объяснение.
— Кто ж сколотил-то такой сундук?
— Мой батюшка покойник, — Зинаида узловатым пальцем проверила крепость оплетки с медными гвоздями. — На совесть изготовил, всех нас сундук переживет.
Тася возвысила голос:
— Да зачем же этакое дело?
— А как стали в восемнадцатом году мощи вскрывать, народ и потащил из церкви всякое добро. Ризы, оклады, подсвечники сельсовет забрал и увез на телегах, а иконы остались. Все понесли, и батюшка повыдрал из стен. Церковь-то у нас была старой веры, иконы древние… Доски хорошие, крепкие. И сколотил вот ентот сундук.
Отхлебнув из фляжки, Зинаида завела историю, которую Таисия слышала уже не раз.
— А в город поехала наниматься в горничные. К профессору одному, медицинскому, навроде хирурга. И сундук взяла. Чтоб лики-то не казать, газетами оклеила. Хорошо жила, в довольстве, в уважении… А как профессор помер, сына его НКВД забрала, а после и всю семью. Заодно и меня прихватили, перед самой войной. Квартиру их как опечатали, так и стояла пустая всю блокаду. И мой сундук в сохранности. Я уж после освобождения, как на Комбинат устроилась, поехала в Ленинград и дом нашла, и квартиру. Чужие люди мне сундук отдали, он у них в прихожей стоял.
Зинаида огладила крышку рукой.
— Никто, вишь, не тронул, не сжег, не прибрал. Видно, ждали милые, пока их личики откроются. Вот и время пришло.
Тася покачала головой.
