— Личики! Что же они все страшные у вас такие?
— Да которые благостны, тех кулаки по домам растащили. А нам что осталось.
Квашня очистила еще один слой газет и показала внутри, на боковой стороне, небольшую красно-бурую икону с изображением двух стоящих фигур.
— Это, девкя, самая потайная, ее церковники в алтаре держали. Сатана и Архангел Михаил взвешивают души людские. Вся земля русская на том стоит: налево бес, направо ангел. Вдвоем и месят тесто человеческое, зернушко белое к зернушку черному. Не отлепишь, не разберешь.
Тася наклонилась, чтоб рассмотреть изображения. На иконе виднелись доспехи Архангела, темные одежды Сатаны, волосы, нимбы над головами — золотой и черный. Но лица почему-то были выскоблены. На месте счищенной краски выступало светлое дерево и белый подклад грунтовки.
— А выскоблил кто? — чувствуя холод под ложечкой, спросила Таисия.
— Этих батюшка над кроватью повесил, мать хотел попугать. Она уж как его молила — сними, в душу самую глядят. Она-то веровала маленько, а батя безбожник был. Считал, что в церкви один поповский обман. Вот и выскоблил лики, мол нечего бояться.
— Так ведь еще страшнее стало, тетя Зина!
— На то и святые, чтобы страх.
Прачка указала на бурый пламень, который горел в ногах у Сатаны.
— Видишь, огнь адский? Всё в нем сгорит. Как мнишь, Бог-то добрый? Нет, девкя, бьет он землю страхом и гневом. И отца мово не пожалел. Был одноглазый — глаз-то ему в детстве выстегнула лошадь, — а после этого сундука и второй глаз ослеп. Так и шарился в темноте. А я пошла в город, в службу к одному профессору. Как он умер, так нас всех и загребли…
Тася опомнилась:
— Смотри-ка, уж стемнело… А мне вещи разбирать, в комнате-то навалено! Настя, Николка, вы хоть поели? По дороге хлеба купить, магазин-то закроется!
Зинаида выудила из-под юбок стеклянный флакон, прихлебнула. Послала в спину Тасе слова, будто схватила за ворот, заставила обернуться.
— Звезда у тебя во чреве, пентаграмма.
Тася выпустила наружу ребятишек, сама вернулась.
— Что мелете попусту, какая звезда?
— Попомни, девкя, родишь теленка о пяти головах. Будет сам с собою бодаться. А час настанет, и отца своего порешит.
Зинаида подмигнула тусклым глазом, засмеялась, заухала совой.
— Иже в небеси начертано: грядет антихрист! Сталин — Сатаналин, Сталин — Сатаналин! Демон прегордый, князь инквизитор!..
Таисия выскочила из прачечной, сердце колотилось. Взяла Николку на руки, Настю обняла, оберегая детей от злого глаза и слова.
Едва успели к закрытию гастронома. Продавщица то ли по доброте, то ли по другой причине вынула из под-прилавка пакет мятных пряников — мол, для себя придержала, да уж так и быть. Настёнка обрадовалась — есть чем отметить новоселье!
В субботу весь день разбирали узлы, переставляли мебель. Перезнакомились с соседями, вместе пили чай. Заглянула любопытная Нютка с нарядчицей Качкиной, первой сплетницей на Комбинате.
А поздно вечером от соседки Тася узнала, что возле моста кто-то напал на инженера Воронцова и тяжело ранил его.
Эльзе приснилось, будто лежит она в сумеречном амбаре без окон, на соломе. Дверь открыта в ночь, и черная злобная свора лает из темноты. Она раздета, чрево ее распахнуто наружу и сочится кровью, а псы-людоеды рвутся с цепей, почуяв запах плоти. Девочке жутко от дикого лая, стыдно своей наготы, но невозможно пошевелиться — тело будто охвачено параличом.
— Павел, Павел! — зовет она бессильно.
Мать склоняется, зажимает ей рот: «Молчи, бесстыжая! Накличешь беду! Эйнар спит на чердаке, соседи придут и узнают».
Эльзе проснулась в страхе, что мать и братья могли слышать ее крик наяву. Но в доме было тихо, только сверчок за печкой выводил свою песню.
До света лежала, думая, как ей попасть на Комбинат. С приезда Эйнара мать запретила ездить на курсы домоводства. Только через Айно девушка могла передавать записки Павлу. Вчера он сообщил, что скоро уезжает в Москву и хочет увидеться с ней.
Собирая завтрак, Эльзе неловко повернулась, и тарелка немецкого фарфора выскользнула из ее рук, с громким стуком раскололась на две половинки. Матушка подняла с пола осколки, глядя на белоснежную кромку разлома.
— Шесть красивых тарелок нам с отцом подарили на свадьбу. Их было шесть. А теперь вот ни одной.
Мать бросила осколки в худое ведро, и жестяной лязг удара отозвался в сердце Эльзе. Хотела попросить прощения у матушки, но почему-то не смогла, смолчала.
Как разбитый фарфор, жизнь ее была расколота пополам. Мать, братья, лесные партизаны, освободители родного края — их она любила всем сердцем. Но верить в их победу уже не могла. Они принадлежали прошлому, в котором немецкие псы лаяли из темноты.
О будущем мечтала эстонская девочка. О новой жизни, в которой сияют кремлевские звезды, несутся самолеты, летят поезда. Кино, театры, праздники, весна и Первомай. Веселые песни, улыбки, много друзей и мороженое. И Павел, их первый поцелуй под соснами на берегу моря.
