Уранотипия [litres] полностью

Этот человек быстро покинул городские ворота и всё шёл и шёл, ночуя днём в тени и совершая странствие ночью. Правда, его отец был беден и не отдавал своего сына в учение, поэтому странник не умел находить правильное направление в незнакомом месте. Оттого он сам придумал себе правило: найдя тень, он ложился головой в направлении ночного пути. Языка звёзд он не знал и просто наслаждался их видом.

Но в пустыне мало тени, и ночевать приходилось кое-как. Дневной сон хуже ночного, потому что злые духи шарят по карманам спящего и человек ворочается. Но так или иначе, он передвигался по пустыне несколько дней, соблюдая своё правило. Пустыня – всё тот же лабиринт, только стены в нём не видны.

Наконец он увидел на горизонте прекрасный город. Он был в точности такой, как о нём рассказывали купцы. Но, более того, он подтверждал мысль одного из торговцев о том, что предметов и сущностей в мире очень мало, а большинство того, что мы видим, лишь отражение нескольких главных. Город был похож на тот, который этот человек только что покинул. У него давно кончились еда и вода, и на шатающихся ногах он вошёл в ворота.

Ему казалось, что перед ним мираж, ведь так бывает в пустыне. Но когда он потрогал глиняные стены, то убедился, что они такие же, как во всяком городе, – пыльные и нагретые солнцем.

Ноги сами принесли его на улицу, так похожую на его собственную.

Навстречу человеку выбежала испуганная женщина и кинулась ему в ноги. Его приняли в этом доме, и он остался.

Жизнь его была счастлива, потому что он быстро приноровился к своей судьбе на новом месте.

Всё было хорошо, но иногда он плакал по ночам от тоски по покинутой навсегда родине.

– Это хорошая история, – сказал подполковник Львов, выждав приличествующую паузу. Длительность паузы показывала, что история не просто выслушана, но обдумана и высоко оценена. Но её не стоило делать слишком долгой, потому что рассказчик мог решить, что его собеседник отвлёкся или просто заснул.

– Это хорошая история, – повторил подполковник Львов, хотя уже слышал её, правда не про Алеппо, и добавил: – А вам не кажется, cherie, что она очень обидна для нас? Даже у этого человека в конце концов оказался дом, а вот у нас… Люди вроде нас вообще не должны надеяться на пенсию – не потому, что наши правительства скупы, а потому, что не доживают до неё. Да и когда мы вернёмся, то будет поздно думать о наследниках. И семья – желание зыбкое, неверное, как город, сделанный из воздуха пустыни. Всё будет поздно – настоящее у нас только здесь и сейчас, под этим солнцем.

– Можно привести жену и отсюда, – задумавшись, сказал француз.

– Вопрос в том, сколько людей вы сделаете несчастными: одного или сразу двоих. Смоковница не выживет в Париже. Ну, или где вы там ещё присмотрите домик в цветах… Постойте, а вы говорите о живой жене?

– А вы о статуе, что ли?

– Отчего же о статуе? Был лет двести назад такой итальянец, Пьетро делла Валле, он отправился на Святую землю, застрял на Востоке лет на десять, нашёл несколько древних городов, заехал в Каир и Вавилон (кажется, у него были проблемы с ориентированием на местности). Так вот, он женился тут на какой-то армянке, она скоро умерла, и он пять лет возил её забальзамированное тело в багаже. Привёз-таки в Рим. Но я думаю, она была довольно сговорчива.

Капитан Моруа как-то страшно завращал глазами, видимо пытаясь представить себе этого человека. Кажется, он не знал про этого итальянца раньше.

– Он ещё привёз в Европу персидских кошек. Вы любите персидских кошек?

Моруа не ответил и забулькал кальяном. Наконец он, видимо записав в воображаемый дневник имя итальянца, выдохнул и поднял палец.

– О, – сказал он, – у меня тут была история, но комического свойства. Я был у одного шейха и серьёзно помог ему с артиллерией, потому что… Впрочем, это скучно. И пока я возился с его глупыми солдатами, мне привели небольшой гарем. Причём все девочки были лет десяти и, разумеется, совершенно невинны. Я, само собой, отказался. Чтобы не обидеть шейха, я говорил, что всё это запрещено у нас верой и самой природой. Он не обиделся, но слово «природа» его зацепило, и тогда он прислал мне мальчика с влажными, как солёные маслины, глазами. Представьте мой конфуз?!

Подполковник Львов рассмеялся по-настоящему, а не из вежливости и не стал требовать подробного рассказа, как на сей раз Моруа пресёк обиды шейха.

Через мгновение смеялся и сам капитан Моруа, а слуги, принёсшие новый кальян, недоумённо смотрели на них, впрочем сохраняя подобострастное выражение лица.

Потом Львов ещё несколько раз встречался с французом и сохранил о нём всё то же впечатление: капитан Моруа был прекрасным собеседником, и он, разумеется, превратил бы любую историю в анекдот. Даже если бы по служебной необходимости ему пришлось скормить Львова крокодилам или просто зарезать на улице Дамаска или где-нибудь в горах Ансарии.