Он сел в центр, чувствуя, как пол под ним едва заметно вибрирует – то ли остаточное эхо от пробуждения Ми-Го, то ли начало нового, еще более опасного резонанса, который они сами пытались вызвать.
Остальные расположились вокруг, снова взявшись за руки, образовав живое, дрожащее от напряжения кольцо. Элли, превозмогая боль, сидела, сжав холодную металлическую руку Дровосека и теплую, мозолистую ладонь Чарли. Ее лицо было бледным, но решительным. Страшила положил свои мягкие соломенные руки на могучие плечи моряка и Льва, его нарисованные глаза были полны тревоги и надежды. Лев лежал, положив огромную голову на лапы, сосредоточившись. Железный Дровосек стоял на страже у входа, его топор был наготове, но все его существо было обращено к центру круга. Кагги-Карр тихо сидела на плече Чарли, Тотошка прижался к ногам Элли, дрожа всем телом.
– Теперь… сконцентрируйтесь! – Голос Урфина был напряжен до предела, он звучал как натянутая струна. – Не думайте о Ми-Го! Забудьте ужас! Представьте прошлое! Вам его много раз рассказывали! Тот день у пещеры Гингемы! Сразу после того, как домик раздавил колдунью! Опишите это место! Этот момент! Представьте все – запахи, звуки, свет! Направьте всю вашу волю! Весь ваш страх! Всю вашу надежду – туда! В прошлое! Пробейте стену времени!
Камни под ними загудели сильнее. Низкий, едва слышный гул быстро перерос в мощную, почти невыносимую вибрацию, от которой, казалось, дрожали кости. Воздух в хижине стал плотным, как вода, дышать стало трудно. По стенам забегали тусклые, болезненные искры синеватого и зеленоватого цвета. Урфин зажмурился, его лицо исказилось от чудовищного напряжения. Он чувствовал, как энергия Камней резонирует с объединенной волей его спутников – отчаянием Элли, стальной решимостью Чарли, добротой Дровосека, логикой Страшилы, первобытной яростью Льва… Этот разнородный, бурлящий поток ментальной энергии сливался воедино, концентрировался, превращаясь в невидимый таран, бьющий в самую ткань реальности, в незыблемую преграду времени.
Пространство перед Урфином заколебалось. Оно пошло рябью, как отражение в дрожащей воде. Возникло мерцающее, тошнотворно-переливающееся пятно, словно рана на теле мира. Оно начало медленно, с видимым усилием расширяться, превращаясь в рваную дыру, в прореху неправильной, неевклидовой геометрии. Сквозь нее, искаженный и дрожащий, виднелся знакомый пейзаж – склон холма, поросший обычной травой, пыльная тропа, темный зев пещеры Гингемы. Солнце стояло высоко, воздух был чист и свеж. Тот самый день.
– Получилось! – выдохнул Урфин, чувствуя, как силы лавиной покидают его.
Голова кружилась, перед глазами плясали радужные круги, словно от удара. – Я… я должен идти! Один! Быстро, пока оно не схлопнулось!
Он с трудом поднялся на ноги, шатаясь от слабости. Портал перед ним нестабильно мерцал, его края корчились и извивались, грозя исчезнуть в любую секунду.
– Если я не вернусь… – начал он, поворачиваясь к друзьям, его лицо было бледным как полотно.
– Ты вернешься! – крикнула Элли, и в ее голосе была вся сила ее веры. – Возвращайся, Урфин! Я буду тебя ждать!
Урфин Джюс глубоко вздохнул, вбирая в легкие затхлый воздух хижины, и шагнул в мерцающий, противоестественный разрыв.
Миг ослепительной, выворачивающей наизнанку боли, головокружения и дезориентации – и он стоял на знакомой тропе у пещеры. Воздух был чист, дышалось легко. Не было гнетущего жужжания, не было всепроникающего запаха озона и космического тлена. Лишь тишина летнего дня и… легкое предвкушение чего-то важного, витавшее в воздухе.
Он не стал терять времени. Тело помнило, что делать. Быстро оглядевшись, он затаился за большой скалой у тропы, слившись с тенями. Нужно было найти самозванца. Тот должен быть где-то здесь. Вероятно, он только что расправился с настоящим Гуамоколатокинтом – и теперь ждал появления своей первой марионетки.
И точно – на большом валуне у входа в пещеру сидел филин. Обычный с виду филин. Он чем-то лакомился, и не обращал внимание на происходившее вокруг. Но Урфин-из-настоящего теперь видел его истинную суть. Под иллюзией перьев, словно на миг, проступая призрачным контуром, угадывались чуждые, грибовидные очертания, в желтых глазах плескался холодный, нечеловеческий разум, оценивающий, выжидающий, полный инопланетного терпения. Самозванец!
Не давая себе времени на раздумья или страх, Урфин собрал остатки той силы, что еще бурлила в нем после ритуала, усиленной эхом воли его друзей. Он не стал представлять камень. Он представил саму пустоту, отрицание бытия, черную дыру, пожирающую свет и разум. Он сконцентрировал всю свою ненависть, все свое отчаяние, весь ужас перед тем, что могло случиться, в один-единственный ментальный удар и обрушил его на существо на валуне.