Инспектора развязали (предварительно убрав меч как можно дальше), и он, приняв из рук священника урну с прахом, принялся молча рассеивать ещё тепловатый пепел по ветру, ибо просто обязан был совершить это первым. Марта родилась в отдалённом северном поселении, который и посёлком назвать можно было с большой натяжкой (так, полустанок, скорее), там же проживали все её близкие и далёкие родичи. Так что именно муж являлся самым близким, и даже единственно близким ей человеком в этом посёлке, и именно поэтому он должен был начать священную церемонию прощания с безвременно усопшей…
Что инспектор и совершил, передав после урну обратно священнику.
А потом новый провал в памяти. Даже целая череда провалов.
Но зато хорошо запомнился трактир, где, составив столы в один длинный ряд, устроили торжественные поминки, и любой житель посёлка мог придти сюда и беспрепятственно сесть за любой из столов. Но почему-то пришло очень мало людей, более половины мест так и осталось пустыми… а те, кто всё же соизволил явиться, как-то очень быстро перепились и принялись вести себя, не то, чтобы слишком уж развязно, но как-то непозволительно весело и оживлённо. Смеялись, шутили, громко беседовали между собой…. и инспектору всё это, естественно, очень не понравилось.
Немедленно взобравшись на один из столов, он заорал, требуя, чтобы все присутствующие немедленно заткнулись и, вообще, вели себя подобающим образом из уважения, пусть и не к нему самому (ему и даром не нужно долбанное их уважение!), так хотя бы к покойнице. А если они не согласны с этой его вполне справедливой и весьма настоятельной просьбой, то пусть убираются прочь… никто их насильно задерживать тут не станет…
И все действительно тотчас же убрались… все до единого, так что инспектор вдруг остался совершенно один среди всех этих траурных столов, впрочем, нисколечко этому не огорчившись. А просто принялся пить, переходя от стола к столу, пить, даже не закусывая… а потом за столами оказались вдруг все без исключения дамы из соседнего с трактиром борделя, а также их прислуга, привратник, вышибала и даже несколько сутенёров. Сами они сюда прибежали, почуяв халяву, или инспектор всё же через кого-то передал в бордель устное приглашение… этого он так и не вспомнил. Припомнилось лишь, что он очень этим новым гостям обрадовался, и самолично наливал им всем вино в большие пузатые бокалы, и сам пил наравне со всеми… пил и не пьянел…
А потом новый провал в памяти, ибо пришёл в себя инспектор лишь утром в одной из комнат борделя, лёжа в обнимку аж с тремя своими весёлыми подружками. И прямо оттуда, из борделя, он и направился сегодня в канцелярию… и пока шёл туда, сначала вдоль улицы, а потом по длинному узкому коридору, всё время ощущал на себе хоть чей-нибудь, да взгляд: осуждающий, злорадствующий, торжествующий или просто назойливо-любопытствующий.
И ни одного, кажется, сочувствующего…
Впрочем, глубоко наплевать было инспектору на всё то, что о нём сейчас думают и о чём судачат за его спиной жители посёлка. Ему и раньше было на это почти наплевать, сегодня же – тем более…
«Напиться бы! – подумал инспектор, вновь подходя к столу и усаживаясь в кожаное кресло. – Ничего, потерплю как-нибудь до вечера! А там снова в бордель… и снова до потери сознания пить буду…»
Сама мысль о том, чтобы по окончании рабочего дня просто пойти домой… сама только мысль об этом вызывала у инспектора сейчас глубокое отвращение, густо перемешанное со страхом.
Я проснулась среди ночи. Внезапно, как от толчка…
Некоторое время лежала, молча и совершенно неподвижно, напряжённо прислушиваясь неизвестно к чему, но так ничего конкретного и не расслышала. Разглядеть же хоть что-либо в кромешной темноте, царящей вокруг, я тем более не могла.
Но это ни о чём ещё не говорило…
В помещении кто-то был… посторонний кто-то, я в этом даже не сомневалась…
Вот только кто?
Алекс?
Вчера вечером я хорошенько вымыла пацанёнка в горячей воде, потом облачила его в одну из полотняных сорочек Охотника. Получилось что-то вроде ночной рубашонки до пят (немного широковатой, правда).
Потом, простирнув штанишки и курточку своего гостя, я Алекса покормила. Мясом, земляникой, черничным соком… и уплетал он всё это за милую душу.
А ещё потом мы просто толковали. О многом, и в первую очередь – о наших планах на завтра.
И пришли к следующему совместному соглашению.
Эту ночь Алекс проведёт у меня, а утром я отведу его домой. Не в сам посёлок, разумеется. Доведу до проплешины… а уж там заблудиться ему будет никак невозможно. В общем, малыш далее один потопает, а я из леса за ним некоторое время понаблюдаю. На всякий случай. Чтобы не напал никто, да и вообще не обидел.
Впрочем, выражение «доведу до проплешины» было не совсем точным, ибо собиралась я Алекса туда не вести, а нести. В наглухо закрытом заплечном ранце, дабы не смог он дорогу обратную запомнить… и Алекс ничего, на всё это, хоть нехотя, да согласился.
Видно, очень уж домой пацанёнку не терпелось попасть…
