Себе же инспектор оставил жандармский корпус, хоть и знал: старшему жандарму это здорово не понравится.
Жандармский корпус, несмотря на звучное своё название, собственно, корпусом не являлся. Сорок всего человек… смех, а не корпус…
Но, тем не менее, в полном боевом облачении выглядели жандармы внушительно и даже, можно сказать, устрашающе: на каждом шлем, кольчуга или кожаный панцирь, укреплённый чешуйчатыми броневыми пластинами, на левой руке у каждого ещё и обязательный треугольный щит из прочного дерева, бронзой или железом по краю окованный. Из наступательного оружия – меч или булава, боевой метательный топорик за поясом… а у некоторых и ножи метательные, в специальные сумки уложенные…
Но что толку даже в самом совершенном оружии, ежели руки, оружие сие держать вынужденные, более приспособлены ко взиманию денежных поборов с уродов на рынке, нежели к нелёгкому воинскому мастерству? Что толку в кольчугах да доспехах, коли с трудом налезают они на раздобревшие от спокойной и сытной жизни тела жандармов? Вон господин старший жандарм уже не раз, и не два кольчугу свою к мастеру-оружейнику относил, дабы тот её до соответствующих размеров расширил…
Тяжело вздохнув, инспектор перевёл взгляд с бестолково суетящихся жандармов (это они уже десять минут всё никак в две шеренги разобраться не могут, дебилы!) на статную фигуру Корнелиуса, который как раз в этот момент заканчивал построение на правом фланге шеренги арбалетчиков. Там же – копейщиков для их защиты, а чуть поодаль – подростки для скорейшей перезарядки арбалетов. И хоть там тоже было излишне много суеты, беготни и просто бестолкового топтания на месте, Корнелиус быстренько порядок среди них навёл.
Что ж, дело своё он знал, и это, единственное, что не могло не радовать. Во всём же остальном…
«Моя вина! – невольно подумалось инспектору. – Расслабился чересчур, последние воинские сборы уже и не помню когда проводились! Всё надеялись на авось, и на то ещё, что вечно будут уроды в страхе и великом послушании пребывать. Ан вон как оно, дело, обернулось!»
Ну, ничего, после победы всё совершенно иначе будет! Ежедневные для жандармов и стражников уроки фехтования и стрельбы из арбалета… и то же самое еженедельно для всего мужского населения посёлка.
И вообще, всяческие физические тренировки: бег, борьба, кулачный бой…
Но всё это потом, после победы…
В том, что они сегодня победят, инспектор и не сомневался даже. И самой предстоящей битве радовался, как ребёнок радуется новой игрушке. Поскорее бы только всё это начиналось…
И тогда…
Боль от внезапной утраты жены и единственного сына была настолько свежей, жгучей и нестерпимой, что заглушить её можно было лишь кровью. Гнусной, ненормально горячей кровью этих подлых и вероломных тварей, которые, что бы там не толковал дядя-сенатор, всё равно останутся в глазах инспектора лишь жалкой и недостойной пародией на настоящих людей!
На людей посёлка!
Не беда, что сбежавшая служанка сумела временно отсрочить заслуженную кару – кара сия всё равно настигнет эту подлую тварь, рано или поздно! Сейчас же он будет казнить её не менее подлых сородичей… и пускай Марта наблюдает за всем этим сверху! И радуется…
Да, он изменял ей в последнее время, и открыто изменял… но, тем не менее, он продолжал любить свою жену, Бог тому свидетель! И во имя этой попранной любви он будет пытаться сегодня отправить в ад как можно больше сородичей её убийцы… а ежели и суждено будет ему самому пасть в этой битве – что ж, так даже и к лучшему. Там, в раю, он вновь встретится с Мартой.
И с Алексом тоже… со своим маленьким сынишкой, которому ещё жить бы да жить…
Крепко обхватив ладонью ребристую рукоятку меча, инспектор застыл в томительном ожидании. Ну, где же они, твари… сколько же их ждать?
Только бы не разбежались трусливо, завидев, стоящую перед поселковым валом грозную силу, только бы дорваться до рукопашной схватки. О, с каким наслаждением будет вонзать он свой острый меч в мягкие податливые утробы этих порождений дьявола! Только бы они заявились сюда, не повернув трусливо назад с полдороги… только бы не посмели уклониться от решительной битвы!
Но уроды и не думали уклоняться. Наоборот, даже…
Вот вдалеке, на проплешине, появились первые их группы, не идущие даже, бегущие со всех ног в сторону посёлка, да ещё и с яростными ликующими воплями. Их становилось всё больше и больше, этих небольших обособленных групп, группок и группочек, и все они, постепенно сливаясь между собой в единую движущуюся массу, неумолимо приближались к посёлку.
И, казалось, единственным желанием всех их было, как можно скорее добраться до неподвижно застывших в шеренгах ополченцев, тускло отсвечивающихся металлом доспехов и оружия… добраться и тотчас же сойтись с ними в жестокой рукопашной схватке.
