Посёлок был объят ужасом…
Смертельным ужасом…
Но это было чуть ранее. Ещё до моего прихода…
Сейчас же над посёлком просто витал незримый дух смерти.
И его можно было ощутить даже на расстоянии.
Ускоренно вышагивая по базальтовой равнине, оставшейся от давнего термоядерного удара (по «проплешине», как привычно говаривали и люди посёлка, и мы, уроды), я, переведя центральную часть лицевого стекла на десятикратное увеличение, ещё издали смогла разглядеть огромное количество мёртвых тел, лежащих и у поселкового вала, и (в чуть меньшем количестве, правда) на самом валу…
По всему видно, битва, произошедшая здесь совсем недавно, была крайне ожесточённой, но вот кто одержал в неё верх, этого я пока понять не могла. Даже, когда приблизилась к месту сражения вплотную…
Впрочем, более правильно было бы назвать это место – «местом умерщвления».
И я, убавив ход до минимума и почему-то сдвинув вверх лицевое стекло (сама не понимаю, с какой целью сделала это?), принялась внимательно всматриваться в окровавленные тела, лежащие вокруг столь густо, что даже ступать между ними не везде возможно было…
И, как бы не привычным стал для меня в последнее время сам вид крови, страданий и даже гибели тех или иных живых существ, как бы не очерствела, как бы не ожесточилась вконец истерзанная моя душа… но увиденное здесь заставило и меня невольно вздрогнуть и остановиться.
Господи, сколько же их тут полегло: и жителей посёлка, и наших, их резервации!
Впрочем, преобладающее число убитых составляли именно жители резервации. Где-то, в пропорции: пять к одному, а то и более.
Но и жители посёлка тоже немало своих тут положили. Вон даже лошади мёртвые валяются в разных местах… а это ж сколькими жизнями заплатить надо было, чтобы одного только всадника с зубастой его лошадкой завалить наземь! Тем более, простыми копьями, дубинками да кирками…
Вот это больше всего и настораживало меня, когда, остановившись у самого поселкового вала, я принялась куда более внимательно всматриваться в лица убитых.
Понятно, что многовековое унижение, угнетение и даже прямое истребление жителей резервации, так называемыми, настоящими людьми из посёлка, могло, в конце концов, переполнить чашу терпения и тем самым вызвать такую вот бурную и ожесточённую ответную реакцию, но…
Что-то не очень-то мне в это верилось.
Особенно на фоне хвастливых заверений крыс о сегодняшней великой победе над людьми в целом…
Каким-то образом должны они быть взаимосвязаны между собой, эти два события: внезапно вспыхнувшее восстание жителей резервации против тирании посёлка и утренние слова Уигуин о том, что…
Как она там дословно сказала?
«…сегодня рушиться быть царство человек и на смену ему воцариться могучий и свободный крысиный сообщество…»
И главное, с какой непоколебимой уверенностью она всё это произнесла!
Словно хорошо знала, о чём говорила! И о сегодняшнем восстании уродов тоже отлично была осведомлена…
Вот только чем именно, какими такими пламенными призывами и зажигательными речами смогли увлечь косноязычно разговаривающие на человеческом языке крысы вечно колеблющихся и даже весьма трусоватых в большинстве своём жителей резервации, чтобы пошли они на верную смерть? Просто взяли и пошли, без боязни, без раздумий и колебаний…
Прямо у ног моих лежал один из уродов… и я сразу же узнала погибшего, несмотря на то, что его голову и нижнюю часть подбородка украшала теперь обширная поросль из почти чёрных и донельзя кудрявых волос. Это был один из друзей Ника, Симеон, толстый боязливый парнишка, над которым постоянно подтрунивали все, без исключения, приятели. А уж как девчата его доводили постоянными своими подколками да насмешками… до слёз прямо….
Теперь этот Симеон лежал с двумя арбалетными стрелами в пухлом животе… и смерть его, скорее всего, не являлась мгновенной. Наоборот даже, долго и чрезвычайно мучительно должен был умирать этот безобидный толстячок.
Но судя по лицу его – ничего подобного! Какая-то блаженная, счастливая даже улыбка навечно застыла на окровавленных губах Симеона, как будто испытывал он перед гибелью не длительные и мучительные боли, а, наоборот, неизъяснимое, почти райское наслаждение.
Весьма заинтригованная этим, я принялась по очереди вглядываться в лица лежащих поблизости мертвецов, причём, как жителей посёлка, так и наших, из резервации…
Перекошенные в предсмертной агонии лица поселковых жителей отражали то, что, в общем-то, и должны были отражать: боль и страдание от жестоких ран, страх перед грядущим небытием, великое сожаление о том, что небытие это так преждевременно их настигло.
А вот на лицах всех без исключения павших уродов застыло одно и то же блаженно-туповатое выражение, эйфория какая-то безмерная, как будто и не умирали они вовсе, а при жизни ещё в райские небесные чертоги возносились.
А может и правда, возносились?
Или, скорее…
