– Да, именно об этом я и хотела поговорить с тобой: о вашей помолвке и о кольце. Оно необязательно должно быть с изумрудом, Луиджи. По крайней мере, с настоящим изумрудом. Вот что мне кажется странным.
– О чем вы говорите, Синьора! Настоящий изумруд? Вы, должно быть, шутите, ведь это обыкновенная стекляшка!
– Это изумруд. Уж я-то в них разбираюсь. Мне нравится к ним прикасаться.
– Сейчас научились изготовлять такие подделки, которые не отличишь от настоящих драгоценностей.
– Это кольцо стоит тысячи фунтов, Луиджи.
– Послушайте, Синьора…
– А этот телевизор стоит сотни. Может быть, даже тысячу.
– Что вы такое говорите!
– Я жду, что скажешь
Еще ни одному преподавателю не удавалось заставить Лу Линча ощутить себя до такой степени растерянным и пристыженным. Ни отцу, ни матери, ни священнику было не сломить его волю, а тут он вдруг панически испугался, что эта странная молчаливая женщина перестанет его уважать.
– Дело в том… – начал он.
Синьора молча ждала.
– Видите ли, все уже в прошлом. Что бы там ни было раньше, больше это не повторится.
– Скажи, этот чудесный изумруд и прекрасный телевизор – они ворованные?
– Нет-нет! – заторопился он. – Этими вещами со мной расплатились люди, на которых я работал.
– Но теперь ты уже ни на кого не работаешь?
– Нет, клянусь вам.
Лу отчаянно хотелось, чтобы она ему поверила, и это отчетливо читалось на его лице.
– Значит, больше – никакой порнографии?
– Никакой чего?..
– Дело в том, что я заглядывала в эти коробки, Луиджи. Я так переживала из-за наркотиков в школе, из-за Джерри, маленького брата Сьюзи… Я боялась, что ты хранил их в кладовке.
– Это были не наркотики? – почти беззвучно выдохнул Лу.
– Нет. Судя по омерзительным картинкам на коробках, это были порнографические фильмы. Столько конспирации, столько суеты, чтобы привозить и вывозить их отсюда! Так глупо! И все же молодым ребятам эта гадость способна принести немало вреда.
– Вы просматривали их, Синьора?
– Вот еще! У меня нет видеомагнитофона, но даже если бы он был…
– И вы никому ничего не сказали?
– Я уже много лет живу, никому ничего не говоря. Это вошло у меня в привычку.
– А про ключ вы знали?
– До этого дня – нет. Но сегодня я вспомнила ту чепуху с брелоком в виде совы. Зачем он тебе понадобился?
– Накануне Рождества здесь осталось несколько коробок, – виновато промямлил Лу.
– А телевизор?
– Это долгая история.
– Расскажи мне хотя бы вкратце.
– Ну, мне его подарили за то, что я… э-э-э… хранил в нашей кладовке коробки с… гм, кассетами. А принести его к Сьюзи я не мог, потому что… э-э-э… Короче, не мог, и все тут. Она бы все поняла или, по крайней мере, стала бы догадываться.
– Однако теперь ей уже не о чем догадываться, я надеюсь?
– Совершенно не о чем, Синьора!
Стоя с опущенной головой, Лу ощущал себя постаревшим на пять лет.
– In bocca al lupo[58], Луиджи, – сказала Синьора.
Они вышли, плотно захлопнув дверь, она для верности подергала ее.
Когда Констанс О’Коннор исполнилось пятнадцать, ее мать объявила все сладкое вне закона. К чаю больше не подавали пирожных, строжайший запрет был наложен на конфеты и шоколад, вместо масла хлеб стали намазывать безвкусным обезжиренным маргарином.
– Ты толстеешь, милочка, – сказала мама, когда Констанс попыталась протестовать. – Если у тебя будет толстая задница, то и занятия теннисом, и выходы в свет – все это окажется ни к чему.
– Что значит «окажется ни к чему»?
– Это значит, что ты не сумеешь найти себе достойного мужа, – засмеялась мать и, прежде чем Констанс успела что-либо возразить, добавила: – Поверь мне, я знаю, что говорю. Это, конечно, несправедливо, но так устроена жизнь, и уж коли нам известны правила, зачем их нарушать!
– Может, в твое время, мама, в сороковые годы, действительно существовали такие правила, но с тех пор все изменилось.
– Верь мне. – Это была ее коронная фраза. Мать то и дело призывала людей верить ей то в одном, то в другом. – Ничего не изменилось. Что в сороковые, что в шестидесятые, что сейчас – любой мужчина мечтает о стройной, элегантной жене. Только такие женщины могут им соответствовать. Благодари Бога за то, что мы это знаем, поскольку большинство твоих школьных подружек об этом даже не догадываются.
Конни спросила отца:
– Скажи, ты женился на маме потому, что она была стройная?
– Нет, я женился на ней потому, что она была милая, очаровательная, добрая и следила за собой. Если она следит за собой, то будет следить и за мной, рассудил я, и за тобой, когда ты появишься на свет, и за домом. Видишь, как все просто?
Конни училась в дорогой школе для девочек. Мать всегда настаивала, чтобы она приглашала подружек – на обеды, на совместные уик-энды.
– Тогда они будут обязаны приглашать тебя в ответ, и ты сможешь познакомиться с их братьями и друзьями, – говорила мама.
– Мама, но это же идиотизм! С какой стати нам разыгрывать из себя великосветское общество! Я буду дружить не с теми, с кем надо, а с теми, с кем мне хочется, вот так!
– Нет, не так!
