Вообще, постановлением мы могли быть в целом довольны: наши предложения были приняты и наша концепция перестройки Института восторжествовала. Но в ЦК вновь поселилась тишина: там не были готовы к решению кадровых вопросов. По Институту марксизма-ленинизма была создана ликвидационная комиссия, ее возглавил Горшков, а директора вновь созданного Института теории и истории социализма не было... Сперва сказали, что через три дня будут решены все организационные вопросы, но проходит март, проходит апрель — молчание. Звоню в Идеологический отдел ЦК, секретарю по идеологии, избранному после XXVIII съезда — мнутся, трутся, ничего не могут сказать. А между тем, дела в Институте замерли, никто из нас теперь не может решить ни одного вопроса. Даже документы на зарплату, временно договорились, может подписывать лишь заместитель директора по административно-хозяйственной части. Мне становится ясным, что решается вопрос обо мне.
В новой обстановке я должен был поразмыслить насчет своей дальнейшей судьбы. Добившись, наконец, согласия на наши предложения по реорганизации Института, я считал, что могу еще поработать какое-то время и реализовать свои замыслы. С другой стороны, я только что вернулся из больницы после шестой уже полостной операции, мне шел 69-й год, можно и пойти на более спокойную, чисто научную работу. К тому же ситуация в партии шла, как говорится, наперекосяк, развернулось острое идейное противостояние, впрочем, как и политическое, а позиции ЦК КПСС были не очень ясные, переменчивые. Это тоже не вызывало особого желания работать.
Положение в Институте было таково, что с решением о руководстве надо было поторопиться. Помимо трудностей с зарплатой, затягивалась переаттестация научных сотрудников, определение их новой зарплаты, а это осложняло вопрос с очередными отпусками. Мы не могли производить структурную перестройку, кадровые перемещения. Впрочем, по существу мы ничего не могли делать. В этой ситуации некоторые сотрудники, наиболее, как бы это сказать, прыткие, стали подыскивать себе более надежную работу и уходить из Института. Учитывая все это, я еще раз позвонил секретарю ЦК КПСС А.С.Дзасохову и настойчиво попросил, не откладывая, принять меня. Встреча состоялась где-то в середине мая 91 года.
Принял меня Александр Сергеевич приветливо, но, как бы мимоходом, выразил недоумение по поводу того, что мы беспокоимся, поднимаем шум. Мне пришлось изложить все наши проблемы. Добавил еще, что не возражал бы на некоторое время остаться директором, чтобы приложить руки к реализации Постановления ЦК КПСС. В ответ услышал, примерно, следующее. Он, Дзасохов, понимает все сказанное, но вопрос о директоре непростой, он потребует времени. У нас есть такое предложение: вас утвердить советником директора нового Института, а временно исполняющим обязанности директора назначить Горшкова. Институту предстоят серьезные дела, и надо подбирать директора помоложе и с перспективой... Я возражать не стал, и мы договорились, что Дзасохов приедет к нам в Институт и сам представит это решение ЦК.
Я понял, что вопрос решен на высшем уровне и обсуждать его больше не стоит. Как ни готов я был к такому повороту, на душе все же остался осадок. Что ни говори, а это означало окончательное отстранение от активной общественно-политической деятельности, чем я занимался всю свою сознательную жизнь. Смешанные чувства сожаления и облегчения, вместе с тем, владели мною в тот момент.
Постановление обо мне было принято 23 мая 91 года. Оно гласило: считать целесообразным ввести в штат Института теории и истории социализма ЦК КПСС должность советника дирекции. Назначить на должность советника дирекции Смирнова Г.Л., освободив его от должности директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Приказом по Институту я был освобожден от должности директора 27 мая, т.е. за 83 дня до августовских событий. Но то начались другие времена.
Признания, утратившие характер сенсаций. Одна из самых губительных черт поведения тогдашнего руководства партии, прежде всего М.С.Горбачева, — это двоемыслие и постоянные колебания. Причем колебания эти носили принципиальный, если можно так выразиться, характер. Одно дело, когда руководство допускает ошибки в осуществлении намеченной линии: это вполне понятно, не ошибается тот, кто ничего не делает. И совсем иное дело, когда человек мечется между полярными взаимоисключающими друг друга позициями, меняя походя ориентиры и оценки. Так происходило с Горбачевым, особенно начиная с 88 года. Сказанное — не мои досужие домыслы. Об этом говорят его собственные признания, сделанные уже после ухода от власти. Конечно, признания эти не являются неожиданными, тем более — сенсационными. Но все же если раньше приходилось гадать, строить предположения, то сейчас такая необходимость отпала. Появились собственные объяснения его неожиданных поворотов и загадочных кульбитов.
