У нас в ИМЛе, конечно, не могли не обсуждать проблем Союзного договора, хотя бы потому, что в составе Института имелся квалифицированный сектор национальных проблем. Были у нас свои сторонники и противники подготовки нового Договора. Что касается меня лично, то я был решительным противником этой акции, усматривал в ней большую опасность для Союза СССР. Я исходил из того, что заключенный в 1922 году Договор об образовании СССР относится к категории «вечных» договоров, которые действуют до тех пор, пока существуют соответствующие условия, и не нуждается в специальных акциях по его продлению. Тем более, что ни при принятии Конституции 1936 года, ни позднее законодатель нигде и никогда не указал на то, что Договор 1922 года утрачивает свою силу. Именно поэтому, надо думать, в Платформе, принятой сентябрьским (1989 г.) Пленумом ЦК КПСС, было четко сказано, что Договор 1922 года является открытым и сохраняет свою юридическую силу по сей день. Что касается предложений о расширении и выравнивании прав союзных и автономных республик, усилении самостоятельности и ответственности местных органов и т.д. — все это можно было осуществить посредством поправок к Конституции. Думаю, что такое решение явилось бы сдерживающим фактором при улаживании коллизий в области межнациональных отношений. При таких обстоятельствах только нестерпимый зуд спичрайтеров или непомерное честолюбие политиков могли двигать энтузиастами подготовки нового проекта Договора.
И вот несмотря на то, что сентябрьский Пленум ЦК КПСС отклонил идею подготовки нового Союзного договора, Горбачев все-таки сумел провести через новый Верховный Совет СССР решение о заключении нового Союзного договора, особенно не утруждаясь на этот счет аргументами. Об этом свидетельствует и материал следующего декабрьского (1990 г.) Пленума ЦК, где в специальном докладе о концепции Союзного договора нет ни единого слова, раскрывающего необходимость именно заключения этого нового Договора. Речь шла лишь о том, каким он должен быть, и о порядке его подготовки. Чем закончился этот процесс, который «пошел» под руководством Михаила Сергеевича, — известно. Для борьбы сепаратистов за выход из СССР такого решения только и не хватало. Процесс разработки проекта Союзного договора явился удобной формой для выражения и защиты националистических устремлений, для оформления и реализации идеи «суверенизации» республик, постепенного отпадения многих из них из состава СССР. Лучшего подарка сторонники выхода из Союза и ожидать не могли.
Расхождения во взглядах на пути перестройки с Горбачевым не вылились в открытую оппозицию. Слишком многое связывало с ним в развитии перестроечного мышления, и слишком много надежд я возлагал на него в этом смысле. И, пожалуй, еще то, что он ловко маскировался в своем поведении, хотя противоречивость его речей, непоследовательность высказываний стали замечаться давно, но относились мною то на счет занятости, то на счет разномыслия спичрайтеров, каждый из которых стремился всегда «просунуть» нечто свое. И тем не менее все это не делало моих огорчений и разочарований менее глубокими и менее значительными. А главное, наше инакомыслие стало общеизвестным фактом. Знаю, что Михаил Сергеевич держал в своих руках книжку «Ленинская концепция социализма» и мог увидеть там все то, что отличалось от его последних высказываний.
Меня, наверное, было трудно изобразить отступником от перестройки, закостенелым догматиком-консерватором, так как моя приверженность идеям обновления социализма была широко известна и работа рядом с Горбачевым — тоже. И все же... все же...
Об отстранении меня от написания книги по истории партии я уже рассказывал. Не думаю, что здесь проявилось лишь желание А.Н.Яковлева самому возглавить эту, как тогда казалось, важную работу. Отстранить ИМЛ и Смирнова лично от процесса пересмотра всего и вся — вот, пожалуй, то главное соображение, которым «наверху» руководствовались.
Я был делегатом XIX Всесоюзной партконференции, участвовал в ее работе и очень хотел выступить на ней, просил неоднократно слова. Не дали. Но это еще куда ни шло: всем желающим слово не дашь, хотя директор ИМЛа делал для перестройки кое-что и немаловажное. Но непроизнесенной речи в стенограмме конференции я тоже не нашел.
Наконец, длительное непринятие в течение четырех лет постановления ЦК по ИМЛ тоже говорит о чем-то.
В свете всего происходившего меня уже не тронуло неизбрание меня на XXVIII съезде в состав Центрального Комитета партии. Я избирался три раза, кроме того, вместе со мной не были избраны ни ректор Академии общественных наук, ни ректор Института общественных наук. Но я понимал, что это неизбрание предопределяет недолгое пребывание на посту директора ИМЛ. К тому же, это основательно ограничивало доступ руководителей научных учреждений партии к политической информации, возможности участия их в политической жизни партии.
