Саратов — университетский город, но кроме университета здесь насчитывалось полтора десятка вузов. Так что для чтения лекций были привлечены блестящие специалисты. Кроме основных предметов — истории партии, политэкономии, философии, истории СССР, международных отношений, всеобщей истории, нам еще пространно преподавали основы экономики промышленности и сельского хозяйства, основы государства и права, партстроительство, а сверх того — литературу, русский язык, логику, географию. Особенно интересные лекции читались по истории партии. Впервые после «Краткого курса» история партии предстала перед нами не только как борьба идей, но и как сложные отношения людей. Как живые встали перед нами Плеханов, Ленин, Лепешинский, Мартов, Кржижановский и др. Нестандартно читал лекции по философии доцент Бодров. Он мог, например, вдруг заявить так: дальше я буду излагать свою собственную точку зрения, которую вы можете не записывать и вообще забыть. А речь шла о том, что некоторые советские теоретики, ссылаясь на положение товарища Сталина о полном соответствии производственных отношений производительным силам при социализме, утверждают, что при социализме противоречия перестали играть роль движущей силы общественного развития. Но эти теоретики забывают, что Сталин в работе «О диалектическом и историческом материализме» пишет, что процесс развития протекает в порядке раскрытия противоречий, в порядке «борьбы» противоречивых тенденций, действующих на основе этих противоречий. Поэтому в рамках полного соответствия производственных отношений производительным силам идет борьба между старым и новым, между отмирающим и нарождающимся. Я слушал эту часть с замиранием сердца: оказалось, лектор, приезжавший к нам в МТС и так высокомерно поучавший меня насчет противоречий, «высосанных из пальца», отражает всего лишь одну из точек зрения, к тому же явно оторванную от жизни. Бодров же представлялся нам смелым и острым человеком, любящим и знающим свое дело. Уже тогда он мог на экзаменах поставить «отлично», не дав слушателю произнести ни слова, если был уверен в нем. Для меня Бодров стал тем человеком, который помог мне сформировать неосознанное тяготение к философскому мышлению в более или менее полное представление об основах марксистской философии.
И все-таки, догматизированное преподавание явно преобладало над творческим. И дело не только в том, что от нас требовали точного знания текстов основоположников учения. Это еще не означало верности этим текстам, знания должны были отвечать конъюнктурным требованиям. Приведу один, отнюдь не простой пример. На экзаменах по политэкономии социализма я отвечал на вопрос об экономических основах отмирания государства по работе Ленина «Государство и революция». Я хорошо знал ленинскую интерпретацию мыслей Маркса на этот счет: в первой своей фазе коммунизм еще не может быть вполне свободным от традиций или следов капитализма. Отсюда такое интересное явление, как сохранение «узкого горизонта буржуазного права». Буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает неизбежно и буржуазное государство... Но не успеваю я закончить мысль, прокомментировать ее, как оба экзаменатора вскакивают с мест и наперебой начинают вопить: так что же — наше государство является буржуазным?! Я пытаюсь объяснить, что ничего в этом положении страшного нет, но мне не дают говорить. В зачетную книжку мне ставят все же «отлично»: не могли же они поставить Ленину «двойку». Но в протоколе экзаменационной комиссии была учинена запись о том, что слушатель Смирнов не до конца разобрался в содержании ленинской мысли.
Я вновь и вновь листаю ленинские тексты, но там все было именно так, как я говорил. Как я понимаю, в этих суждениях Ленин стремился конкретизировать марксову трактовку вопроса о наследии буржуазного строя, о «родимых пятнах», от которых невозможно избавиться в одночасье. Руководство нашей партии, ее идеологи жаждали как можно быстрее оказаться в «светлом будущем» и убедить в этом народ. Согласно этой логике получилось: коль скоро социализм у нас построен, то и все в обществе становится «социалистическим», в том числе и государство, в чистейшем виде, свободное от каких бы то ни было форм и методов буржуазного государства. Теперь за догму принималось не то, что писали Маркс и Ленин, а то, что говорилось позже Сталиным. Только догматизм выступал как средство защиты уже сложившейся системы и ее нового истолкования.
