В процессе работы, особенно после конференции, уже не только априори, но гораздо конкретнее, на деле стали выявляться творческие возможности Института. Особенно в этом смысле выделялись секторы истории философии — западной и восточной, философских проблем культуры, биологии, исторического материализма, диалектического материализма. Да и в каждом подразделении имелись сильные квалифицированные работники, которые активно трудились над актуализацией научно-исследовательской тематики. Мне стало казаться, что стоит только проявить внимание к людям, растопить лед отчуждения у тех, кого раньше отталкивали, и... дело пойдет!
Но положение оказалось куда сложнее, чем думалось. Конечно, перестроечное мышление под воздействием статьи Андропова, после июньского Пленума ЦК неуклонно развивалось, создавалась благоприятная обстановка для критического мышления и творческого поиска. И все же продвижение по этому пути было трудным и мучительным. С одной стороны, не было недостатка в призывах к смелой и критической оценке положения дел в стране, вскрытию назревших противоречий, преодолению догм, проведению творческих дискуссий. С другой — заведомо завышенные официальные оценки состояния многих сфер жизни скрывали проблемы и противоречия, а привычки к охранительному отношению к поискам рождали постоянное ожидание окрика за вольные суждения и делали научную мысль робкой и непоследовательной. Что касается дискуссий, то они действительно поощрялись, но главным образом такие, в которых не было бы слишком острых проблем. Этот страх перед проблемами подпитывался еще невостребованностью со стороны общества (точнее — со стороны партии и государства) выводов и рекомендаций общественных наук. Обществоведы имели достаточно оснований чувствовать себя на положении пасынков, чуть что — критика на них сыпалась градом.
Мне лично долгие годы помогало писать более или менее заостренно то обстоятельство, что я работал в ЦК, причем долгие годы на руководящей работе. И я не боялся высказаться. При том, что мои публикации всегда были политически выдержаны, тень «вольнодумца» долгие годы сопровождала мое творчество. Когда в 1981 году мою кандидатуру вновь (в 3-й раз!) выдвинули в члены-корреспонденты АН СССР, мой бывший шеф Ильичев будто бы сказал: «Созрел, теперь можно выбирать, даже нужно».
Я приведу несколько примеров того, как общее положение общественных наук сказывалось на разработке отдельных проблем. Несмотря на то, что на самом высоком уровне уже было заявлено о необоснованности и нецелесообразности форсирования задач коммунистического строительства, в Отделе научного коммунизма Института была запланирована подготовка многотомного труда о социализме и коммунизме, в том числе отдельный том о коммунизме. Я узнал об этом, еще работая в Отделе пропаганды: меня просили написать главу о личности при коммунизме. Но чем больше я размышлял над этим поручением, тем больше приходил к мысли о ненужности этой затеи. Что можно написать о личности при коммунизме? Когда и проблемы личности при социализме оставались недостаточно разработанными? Мне потребовалось много сил и времени, чтобы убедить инициаторов издания отказаться от этой затеи, собственно, потребовалось занять пост директора Института философии.
Форсирование задач коммунистического строительства породило утопические подходы и к другим конкретным вопросам. Так, на XXVI съезде партии в Отчетном докладе провели мысль о том, что классы у нас могут исчезнуть еще в рамках первой фазы коммунизма, т.е. в обозримом будущем. Типичный пример «новаций» без учета реальных процессов. Полностью преодолеть эту позицию удалось только на XXVII съезде партии, когда в докладе Горбачева было показано, что, лишь тщательно учитывая в своей политике общность интересов классов и общественных групп, Коммунистическая партия обеспечивает единство общества, успешное решение наиболее важных и сложных задач.
