И даже в содержательном отношении материалы Пленума ЦК вполне отразили всю неопределенность переходного времени, когда недовольство положением дел в стране было налицо, а новые идеи, цели и задачи, средства их достижения еще не определились с достаточной четкостью. Всем участникам той работы хотелось что-то изменить, сказать что-то новое, но что именно — в этом был большой разнобой и мало определенности. Эту ситуацию неожиданно очень четко обозначил Черненко — сам докладчик. Подводя итог очередного обсуждения, он заметил: «В общем, все за поворот, и всем ясно, от чего надо уходить, но вот куда и к чему идти — пока темно...»
Пленум состоялся 14—15 июня 1983 года. Большие надежды возлагались на речь Андропова. Но он был тяжело болен. Отказавшись от доклада, он выступил с небольшой содержательной речью, определив главные задачи в сфере идеологии и высказав ряд соображений о подготовке новой редакции Программы КПСС. Внимание привлекло положение его речи о том, что даже самая яркая и интересная пропаганда, самое умелое и умное преподавание, самое талантливое искусство не достигнут цели, если они не наполнены глубокими идеями, тесно связанными с реальностями сегодняшней жизни и указывающими путь дальнейшего движения вперед. А касаясь обществоведения, он подчеркнул, что необходим решительный поворот общественных, прежде всего экономических наук к реальным, практическим задачам, которые ставит жизнь перед нашим народом.
Очевидно, что Пленум прошел несколько преждевременно, когда перестроечное мышление еще не сформировалось достаточно отчетливо, чтобы стать мобилизующим фактором. К тому же его организаторы и вдохновители, с чьими именами были связаны основные замыслы и намерения, оказались вскорости вырванными из жизни болезнью. А через год-два Пленум был забыт.
Перед Пленумом ЦК меня вместе со Стукалиным принял Черненко. Ему был зачитан проект Постановления Пленума, который подготовила наша группа. О проекте от отозвался одобрительно: «Пока это самый лучший документ из всех, которые готовятся к Пленуму». Черненко я знал еще с конца пятидесятых годов, когда он работал в Отделе пропаганды заведующим сектором и был у нас секретарем партбюро, потом, когда он работал заведующим Общим отделом ЦК. Судя по встречам, он был в общем благожелателен и деловит, а в качестве лидера партии я представлял его с трудом. В конце беседы Стукалин напомнил, что после Пленума я иду в отпуск и выхожу на работу в Институт философии. Константин Устинович сказал: «Я знаю об этом. Хочу поблагодарить Георгия Лукича за плодотворную многолетнюю работу в Отделе пропаганды. Уверен, что и на новой работе ты будешь работать так же успешно, как и до сих пор. Желаю тебе успехов». Я поблагодарил его и вышел из кабинета.
Философия и практика: о чем речь? Я переходил в Институт философии с большим желанием и, можно сказать, с воодушевлением. Наконец-то, позади остались муторные переживания последнего времени, когда работа в Отделе пропаганды не доставляла уже былой радости. Это хорошее настроение не могло испортить даже знание того, что коллектив Института философии был давно и глубоко разделен на идейно враждующие группы. В первые дни работы в Институте ко мне зашел Иван Тимофеевич Фролов, член-корреспондент, научное подразделение которого помещалось в здании Института философии. Он высказал мне тогда примерно такое соображение: будь осторожен, тут в Институте такая изощренная публика, что не заметишь, как возьмут под руки, проведут и выведут. Но даже это предупреждение не особенно подействовало.
Что же внушало мне оптимизм, кроме моего желания работать с коллективом Института дружественно? Прежде всего то, что наступают времена, когда от научной мысли верхи ждут смелого и творческого поиска решения научных проблем, перед наукой открывается широкий простор, новые возможности. Во-вторых, я имел представление об интеллектуальной мощи коллектива Института, а многих научных сотрудников знал лично, к тому времени тесно сотрудничал с Отделом научного коммунизма и Сектором философских проблем культуры. Некоторые мои публикации шли в изданиях Института философии. Я не мог быть втянут ни в какую группировку и рассчитывал на сотрудничество со всеми желающими этого. И не в последнюю очередь я полагался на свой уже немалый опыт общения с разными людьми, который всегда давал мне преимущества на партийной работе. Ну, и наконец, у меня были намерения и планы, суть которых состояла в том, чтобы приблизить коллектив Института философии к насущным потребностям общественной жизни, к практике.
