Пытаюсь успокоить ее, но она наконец вытаскивает блокнот, который подарила мне Мак-Тоули, и победно трясет им в воздухе:
– Вот же он!
Силюсь вспомнить, где я могла забыть его и когда в последний раз видела. Ведь я так и не написала в нем ни строчки.
– Где ты нашла его?
– Мадам Башер попросила передать тебе его. – Бекки заглядывает мне в глаза, а затем переводит удивленный взгляд на блокнот. – Он же не твой, да? Я видела его у Луны…
– Он мой.
Ребекка пожимает плечами:
– Ладно. – Она выглядит озадаченной. – Ты просто, кажется, удивилась, увидев его.
Ее цепкий взгляд проходится по мне словно рентген. Я качаю головой и сбрасываю с себя оцепенение:
– Спасибо, ты спасительница моих тетрадей. – Мои губы расползаются в натянутой улыбке.
– Не за что. – Ребекка не выглядит одураченной, напротив, своим поведением я скорее разбудила в ней любопытство. – Это фишка для избранных от Мак-Тоули. Она дарит подобные блокноты любимым ученицам или тем, кто ее чем-то поразил. – Она внимательно изучает мою реакцию на эти слова. – Луна и Люси получили свои в прошлом году за общую работу, – задумчиво продолжает Бекки. – Интересно, за что она наградила тебя? – Она поджимает тонкие губы. – Я никогда не получала такой голубенький подарок.
Мне становится неуютно под изучающим взглядом из-под широкой оправы очков, в котором так и читается нескрываемая зависть.
– Уверена, все еще впереди, – ободряюще произношу я.
– Конечно. – Ребекка не выглядит воодушевленной. – Я, кстати, говорила, как так получилось, что ту стажировку получила Люси, а не Луна?
– Нет, но мне и не сильно интересно.
Она делает шаг вперед, врываясь в мое личное пространство:
– Люси переспала с Рошем и шантажировала его материалами, как бы сказать… – стучит Бекки указательным пальцем по подбородку, – их любовной интрижки!
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что ты лишь притворяешься овечкой. – Она с силой впечатывает голубой блокнот мне в грудь. – Овечка в волчьей шкурке, и тебе почти удалось обвести меня вокруг пальца.
– Я…
Она морщит в отвращении нос и цедит сквозь зубы:
– Ты ведешь себя так же, как Люси. Твой следующий шаг – это раздвинуть ноги перед Рошем… а там, глядишь, может, и церковная башня приглянется.
Я каменею:
– Отойди от меня.
Ноль эмоций. Ноль страха. Ноль желания что-либо доказывать и как-то оправдываться.
– Как скажешь. – Она закатывает глаза, вот только в ней нет той спеси, что была секунду назад. – Мне все равно нужно идти.
– Спасибо за тетради. – Я провожаю ее взглядом.
Ребекка что-то мычит под нос и исчезает в парадных дверях здания. Я остаюсь одна с двумя тетрадями в руках и безумным ворохом мыслей от новой порции информации.
– Это не обязательно должна быть правда, – одергиваю я себя.
Слухи в этой академии порой бывают фантастическими и далекими от реальности. Например, судя по последним сплетням, я в отношениях с тремя парнями из высшего общества…
Уже у выхода меня окликают:
– Мадемуазель Ламботт!
Профессор Рош выходит из лекционной аудитории. Он выглядит уставшим. Огромные синяки залегли под глазами, морщины сильнее выступают на все еще молодом лице.
– Хотел похвалить вас за работу. – Он улыбается, но сейчас его улыбка не гипнотизирует меня, как в первый день нашего знакомства, чары спали. – А также могу ли я попросить вас об услуге?
– Да, конечно, – отзываюсь я, но держусь на расстоянии.
Не специально. Скорее неосознанно. Но мне так неуютно стоять с ним в пустом коридоре наедине. Все-таки слова Ребекки произвели эффект.
– Вы знаете, где находятся лабораторные по химии?
– Предполагаю, – уклончиво отвечаю я.
Чтобы попасть в лаборатории, мне нужно пойти в другой конец кампуса. Не очень бы хотелось, потому что на улице уже темно.
– Мне нужно, чтобы вы отнесли вот это, – передает он мне в руки коробку, – профессору Хельге, она одолжила Мак-Тоули фонари для исследования одной книги. И я пообещал Джоан вернуть их за нее. Вот только жутко опаздываю на экстренный педсовет… – Он виновато пожимает плечами.
– Конечно. – Я нехотя забираю картонную коробку серого цвета.
Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и я отдергиваю руки. Рош хмурится и с пониманием поджимает губы.
– Здесь так любят копаться в чужих скелетах в шкафу, не правда ли? – тяжело вздыхает профессор. – Как думаете, как только поток этих ненормальных студентов выпустится, здесь станет спокойнее? Или эта академия проклята навсегда? – Он кусает губу, будто жалеет о сказанном, и устало трет глаза. – Простите за эмоциональность. Берегите себя, Селин.
Надлом, грусть, вина – все это слышится в его голосе и отпечатано на лице.
– Спасибо вам за помощь. Хорошего вечера, – вежливо прощается профессор и, не дождавшись моего ответа, идет к дверям.
– И вам… – тяну я, глядя ему вслед.
Неужели профессор Рош слышал наш разговор с Ребеккой или мое поведение было столь очевидным? Он не оправдывался, не злился. Лишь вина тяжким грузом легла на его крепкие плечи. А значит… это правда.
Сказанное Ребеккой – правда…
