– Ведь у меня могут найтись друзья – по-настоящему хорошие друзья! Или может статься, что я ведущая на телевидении? Или диджей на радио?
Он просто держал руль и молчал. Хороший руль, приятный на ощупь, тихий, но мощный мотор, удобные сиденья – спасибо, Стив. И надо бы уже давно выгулять Барта – он опять про него забыл.
– Знаешь, есть в этом что-то хорошее – в том, что ты не помнишь. Тогда существует шанс, что там, за пеленой, все окажется очень радужно.
Или очень грустно. Он не стал высказывать эту мысль вслух, но Ани, по-видимому, дошла до нее сама и на некоторое время погрузилась в молчание.
Продолжали плыть за окнами двух– и трехэтажные особняки, ухоженные сады, гравийные дорожки. Люди в этих домах знали, кто они – знали, что эти стены и крыши принадлежат им, что эти лужайки они стригут собственными руками, и им было от этого легко, потому что они
– Ты вспомнишь. – Мягко успокоил загрустившую пассажирку Дэйн. – Вспомнишь, и там окажется все хорошо.
Наверное, он привык врать, но в этот момент попросту не смог бы сказать иного. Хоть и знал – там, в ее воспоминаниях, все вовсе не так радужно, как ей хотелось бы. Совсем, если быть честным, не радужно. Но нельзя портить человеку момент счастья – пусть даже короткий, и пусть даже правдой, ведь правда тоже не всегда бывает полезной, потому что она, как любой пищевой продукт, хороша лишь дозированной и только хорошо очищенной. Приготовленной по определенному рецепту. А если правду не помыть, не поскрести, не оттереть, она ведь может и отравить…
Ани молчала еще несколько минут.
– А что, если окажется, что я – никто, Дэйн? Что у меня нет нормальной работы, что я живу на копейки, живу в трущобе.
– Тогда тебе придется это принять.
«Но у тебя к тому моменту буду я» – хотел бы соврать он, но на такую откровенную ложь при всем желании отважиться не сумел. Не дорос.
– Может, у меня никого нет? Возможно, я действительно не обладаю никакими особенными талантами и работаю уборщицей?
– Давай не будем пока о плохом. Время покажет…
– А почему ты обратил на меня внимание? – Вдруг спросила она, и он опешил. Откровенно стушевался, так как не ждал этого вопроса. – Почему? Ты что-то во мне увидел? Почему подошел?
Что ей ответить? Дэйн вновь напрягся, и это чувство отрезвило его, как нашатырный спирт, приложенный к носу, плавающего на вымышленных волнах ласкового моря, пьяницы. С реактивной скоростью вывело из забытья.
На уме, вопреки желанию срочно выдать что-нибудь умное, нужное и подходящее, крутились одни глупости.
«Потому что ты отлично выглядела?»
«Была такой хорошенькой? Искренней? Светилась от счастья?»
«Потому что отличалась от всех?»
«Потому что я люблю хорошенькие ножки? А у тебя еще и личико не подкачало…»
«Потому что… потому что я болван?»
– Потому что… – Прохрипел он вслух и едва не закашлялся; взгляд серо-зеленых глаз жег на его щеке дырку. – Потому что… захотел.
– Но ведь захотел почему-то?
– Не знаю, почему. – Выдавил он. Не сумел придумать ничего умного и не смог соврать.
И до конца дороги домой они – он, глядя прямо перед собой, она – в сторону, – молчали.
– Как ваша рука? Все еще болит?
– Гораздо меньше, спасибо.
– Голова?
– Иногда, когда пытаюсь что-то вспомнить.
– Это нормально. Спите хорошо?
– Сплю плохо.
Сидящая на кровати Ани замолчала – ушла в себя, спряталась.
Стив осмотрел руку: несколько раз ее согнул, прощупал пальцами ткани, мысленно просканировал место трещины на кости, убедился, что оно почти заросло, и успокоился. Поднял глаза на порозовевшую за последние дни пациентку, которая стала выглядеть лучше, гораздо лучше.
– А с настроением у вас как?
– Не очень.
Он и сам видел, что не очень; этим вечером Ани отчего-то грустила.
– Перепады? Резкие смены? Из-за головных болей?
– Да нет у меня резких смен. – Она вытащила руку из его пальцев; зашуршала одежда, скрипнула кровать. – Хорошо все.
Отстранилась.
– А что именно вам снится?
Впервые за время этого визита Ани-Ра посмотрела Лагерфельду прямо в глаза и вместо ответа на вопрос, спросила:
– Скажите, а вы настоящий доктор?
– Самый, что ни на есть. Хотите, чтобы я привез бумаги?
Ее взгляд лез ему под кожу, старался проколупаться ниже, узнать, выцарапать такую необходимую ей правду. Она чего-то боялась – Стивен видел это.
– Я нейролог, нейрофизиолог, хирург. Я привезу бумаги – дипломы, сертификаты, степени.
Он не обиделся, а вот она от искреннего и теплого ответа стушевалась.
– Я не хотела вас обидеть, простите…
– Я не обиделся, и я вас понимаю. Сам был бы недоверчивым ко всему, что движется, но, поверьте, я действительно врач.
– Я верю…
Она вновь осеклась, недоговорила что-то важное. То, что все это время не давало ей покоя, то, из-за чего в ее душе поселились сомнения насчет Стива.
– А что случилось, Ани? Почему вы вдруг спросили?
– Скажите,… – она встрепенулась на кровати; взгляд приклеился к окну, за которым уже стемнело, – а вы хорошо знаете Дэйна?
– Лучше, чем себя.
Внешне Лагерфельд ничем не выдал возникшего внутри напряжения – она что-то вспомнила?
