Пусть кому-то будет радостно, пусть будет хорошо, и, может, это когда-нибудь, где-нибудь зачтется – там, на небе. А, может, и нет – Господь решит.
Свернутый в мятый шуршащий комок, пустой пакет из-под сокровищницы отправился в карман куртки. Банку она не стала забирать – та как-то вмиг потеряла ценность, стала «не своей». Она найдет другую – новую банку, красивую. Может, не банку даже, а коробку из-под дорогого чая или пластиковый бокс из-под печенья с выдавленными на крышке цветами, и тогда начнет собирать вновь. По одной, по две, иногда по три медяшки, иногда по полсеребрушки.
Ночь на выходе из подъезда встретила Алину хрустом тонкого льда застывших луж, холодным сквозняком и грустью оттого, что денег не осталось даже на проезд домой.
Что ж, не в первой… Придется пешком»
– А ты бы дал, Дэйн? Дал ей денег?
– Не знаю.
Он задумывался об этом и раньше, когда читал этот рассказ впервые. Заслужил ли подарок тот, кто к нему не готов, кто не сумеет его удержать? Стоит ли поощрять человека деньгами, не им самим заработанными?
– Слушай дальше, там сама решишь.
И взгляд зеленоватых глаз Ани вновь растворился где-то в глубине строчек, рассказывающих о чужом мире.
«… – Как ты могла так бездарно все профукать? Как!? Так по-дурацки… Я ведь не за этим давала!
Она нашла ее не дома с бутылкой шампанского, не на работе среди улыбающихся коллег, не в кафе среди разноцветных шаров, а в парке, сидящей на одинокой скамейке у покрытого рябью холодного пруда – всю в слезах, в потеках туши, с красными опухшими глазами.
– Ты, что же, вообще ничего не почувствовала? Ни секунды восторга, ни радости, ни хорошего настроения? Как такое может быть?
Машка огрызалась, как обезумевший пес – отчаянно и зло:
– Ты не понимаешь! Всего час – всего какой-то засранский час, а я все ждала, что сейчас что-то вот-вот произойдет – что-то чудесное, сногсшибательное, замечательное! А еще помнила о том, что совсем скоро все закончится, понимаешь? Ни на секунду не могла забыть об этом, ни на миг! Знала, что вот, стрелки пошли, и, значит, скоро конец…
– А о хорошем ты думать не могла? По сторонам смотреть?
– Я смотрела!
Они орали друг на друга, как неродные.
– И что? Совсем ничего не произошло? Ты никого не увидела? С тобой никто не заговорил?
– Заговорил. А при чем здесь это?
Дура. Ее сестра полная и беспросветная дура; пряча написанное на лице негодование, Алина отвернулась и стала смотреть на воду – серую, ершистую, некрасивую. У берегов плавали веточки, листья, сдутый ветром мусор.
