— Я хочу увидеть твоё бессилие. — честно ответил я. — Хочу, чтобы ты знал, что не способен изменить ход истории. Что все кого ты знаешь, что пойдут против меня, умрут, и ты не в силах защитить их. Я воздвигну свою империю на их костях… И всё, что ты сможешь делать - это бессильно рыдать, глядя на них, забившись в самую глубокую дыру.
— Всегда найдутся те, кто готов сражаться. — тихо заметил он.
— Их сил всегда будет мало. — парировал я.
С этими словами я резко прыгнул вперед, разрушая гравитацию вокруг. Этериас отреагировал резким рывком ветра, сдвигая себя в сторону, и мягко спланировал на дорогу. Мы поменялись местами.
— Это всё, зачем ты пришел? — осведомился он, отряхнув полы мантии от дорожной пыли.
— Нет. — неожиданно для самого себя ответил я. — Ещё я хочу, чтобы ты преклонил колени.
— И ты всерьез думаешь что сможешь меня заставить? — удивился волшебник. — После всего произошедшего?
— Думаешь, это невозможно? — прищурился я.
— В обозримом будущем определенно. — развел руками Этериас. — Не то чтобы бы я был чрезмерно гордым человеком, однако преклоняться перед тираном и убийцей, фактически, врагом всего живого… Боюсь, тебе придётся убить меня, а затем стереть или подчинить мою личность в виду поднятого мертвеца, чтобы это случилось. Но то буду уже не я.
Я улыбнулся - и было что-то в этой улыбке такое, от чего у стоящего передо мной волшебника пошли мурашки по коже.
— Я думаю, ты преклонишь колени передо мной, здесь и сейчас. Или я сожгу этот мир. Принесу в жертву весь Кордигард, всю свою армию, всёх людей, до кого смогу дотянуться, но устрою шторм смерти такой силы, что расколет саму планету до дна так, что даже боги соберут её воедино. Тиал станет мертвым миром, а человечество перестанет быть. А теперь посмотри мне в глаза, чародей. Посмотри и скажи мне, что я лгу, ведь ты так хорош в распознавании лжи, верно? Скажи, что я не сделаю этого. ГОВОРИ! — взревел я.
Этериас посмотрел мне глаза и вздрогнул, отведя их, а затем поежился, замотав головой.
— Нет… Нет, не может быть… Ты не сделаешь этого…
— Твоя гордость. Или целый мир. Выбирай. — безжалостно ответил я.
Он поднял на меня взгляд: цепкий, холодный, лихорадочно размышляющий. Волшебник смотрел на меня пронзительно, пытливо, словно пытаясь усмотреть что-то внутри. А затем словно обмяк, сгорбившись. И медленно, неторопливо, встал на колени.
— Я не позволю тебе убить себя без боя, и не встану на твою сторону, даже если ты уничтожишь весь мир. Есть вещи, которые значат больше, чем жизнь. Но в одном ты прав - моя гордость не стоит смерти целого мира. — глухо сказал волшебник, не поднимая головы.
Несколько долгих минут мы стояли неподвижно: стоящий на скале Властелин Человечества и преклонивший колени волшебник. И, несмотря на то что это не было финальной победой над моим врагом, я искренне наслаждался моментом. Загрохотал гром, и с небес начался дождь: обращая пыль дороги в жидкую грязи.
Но он так и не поднялся, показывая смирение, оставаясь на коленях в грязи.
— Ты можешь подняться. — наконец, властно позволил я.
— Ты удовлетворен? — спокойным голосом осведомился Этериас.
— Да. Пожалуй, не буду уничтожать мир. — милостиво кивнул я. — Ты можешь идти, чародей. А если ты вновь поднимешь против меня оружие или магию… Думаю, ты и сам знаешь последствия.
— Ты уничтожить мир, если я буду противостоять тебе? — вежливо осведомился теперь уже бывший глава церкви.
Я фыркнул.
— Разумеется, нет. Это бы значило, что ты того стоишь. Но тебе не будет покоя, пока я не выслежу и не уничтожу тебя, и всё что тебе дорого.
— Это не звучит как угроза, которой я испугаюсь. — честно признался волшебник.
— Тогда пытайся, чародей. У тебя будет время осознать тщетность своих попыток.
С этими словами я спрыгнул со скалы и развернулся, направляясь к химере.
— Стой… У меня есть предложение для тебя. — окликнул меня чародей.
— Вот как? — удивленно обернулся я.
— Даже два, на самом деле. — приободрился Этериас. — Но прежде я должен спросить… Ты бы сделал тоже самое? Если бы явился кто-то, неизмеримо могущественнее тебя, и предложил встать на колени, чтобы он не уничтожил мир? Ты бы поступился гордостью?
— Никогда. — я даже не колебался.
— Возможно, именно это и отличает нас больше всего. Готовность жертвовать чем-то ради других.
— Может и так. — хмыкнул я. — Так что ты хотел предложить мне, мятежник?
— Мятежник? — удивленно выпучил глаза он.
— Конечно, кто же ты ещё? — я пожал плечами. — Теперь я владыка Ренегона и всех королевств, а ты бунтовщик против моей законной власти. Разве можно называть тебя иначе?
От такой наглости у церковника, казалось, на миг пропал дар речи. Он открыл рот и закрыл, о чём-то всерьез задумавшись. А потом, словно опомнившись, тряхнул головой и заговорил:
