Третий этаж центрального строения Елисеевского дворца был лишен комнатных перегородок и представлял собой один большой зал, в котором стены почти сплошь были превращены в окна. Сейчас, впрочем, окна закрывали длинные портьеры, багровые и тяжелые, как парадные плащи всадников-великанов. Все немалое пространство зала было заставлено диванами и диванчиками разных цветов и конфигураций, креслами, а также столиками, почти на каждом из которых стояли кальяны, вазы со сладостями и фигурные бутылки с дорогим алкоголем; на устланном коврами полу лежали украшенные кистями подушки для сидения и мягкие игрушки: среднего размера, большие и просто громадные, как видно, выполнявшие те же функции, что и подушки. Около десятка плазменных панелей, расставленных по залу на тумбочках и развешанных по стенам, разноголосо вопили каждая свое.
И этот зал, ярко освещенный, пестрый, бурлящий шумом, похожий одновременно на гигантскую детскую комнату и восточную курильню, был полон детей – исключительно девочек в возрасте от шестнадцати-семнадцати до двенадцати лет. Их было не меньше дюжины здесь, потенциальных учениц средних общеобразовательных учреждений, одетых разно, отлично друг от друга: видимо, в соответствии с придуманными им кем-то образами. «Красные Шапочки», «принцессы», гимназистки с тугими косичками и чрезвычайно короткими платьицами, юные горничные, каноничные японские школьницы… они – кто смотрел мультфильмы, кто был занят игрой в приставку, кто тискал игрушечных зверят, кто просто громко болтал, валяясь на диванах и подушках, беспрестанно прыская звонким, как велосипедный звонок, смехом. Некоторые из девочек были увлечены не совсем соответствующими их летам делами: с привычной сноровкой курили кальян или прихлебывали спиртное из тонкостенных фужеров, а то и прямо из бутылок. И Настя Бирюкова тоже была здесь. В матросском костюмчике, со съехавшей с головы бескозыркой она лежала на ковре, задрав ноги на диван, держа в одной руке, безвольно-слабой, мундштук кальяна. По густо раскрашенному лицу ее, как алый осенний лист по поверхности лужи, плавала бессмысленная улыбка.
В центре зала возвышался надо всем этим необычайно большой диван – такой большой, что мог заполнить собою целиком комнату малогабаритной квартиры. Одетый уже в белоснежный просторный халат, вольно развалился на этом диване Ростислав Юлиевич Елисеев. И, хотя на диване места было еще предостаточно, Кардинал и Купидон помещались не на нем, а внизу, на полу, на подушках.
И если Купидон полулежал комфортно раскинувшись, точно копируя позу своего хозяина, Кардинал чувствовал себя в этом зале, казалось, немного неловко, а потому сидел прямо и смотрел в экран ближайшей к нему плазмы. Должно быть, его пригласили в этот зал впервые.
В очередной раз за вечер зазвонил мобильный телефон Елисеева. Ростислав Юлиевич, прежде чем поднять трубку, взглянул на дисплей и насмешливо прокомментировал:
– Так, теперь из фонда «Защитников пострадавших от полицейского произвола»… – после чего приложил телефон к уху и молвил свое:
– Говори.
Он слушал недолго.
– Вы ошибаетесь, если думаете, что вы первыми мне об этом сообщаете, – сказал он, явно перебив звонившего. – В этой травле задействована целая команда, писали, куда только можно. Да… Конечно, провокация. Угрозы? Да, мне угрожали, как же без этого… Что? Вы что, думаете, что я на самом деле способен на подобные деяния? Да… Ничего-ничего, я понимаю, это ваша работа. Ну-ну, не нужно так. Я и не сомневался, что вы воспримете эту гадость, как и должно ее воспринимать… Всего доброго…
Бросив телефон рядом с собой, Ростислав Юлиевич перегнулся через весь диван к стоявшему рядом круглому столику, на зеркальной поверхности которого белели аккуратные и длинные кокаиновые дорожки. Втянув в себя одну дорожку при помощи прозрачной стеклянной трубочки, судя по всему, именно для этой цели и изготовленной, он откинулся, кашлянул… И, не шевельнув головой, повернул в сторону Кардинала невероятно расширившиеся зрачки:
– Угостись! Такого коко-джанго ты нигде не найдешь. Поставляют специально для меня, поэтому – абсолютно без примесей. Чтоб ты понимал, даже Москва, самая что ни на есть элита, нюхает кокос, наполовину аспирином разбодяженный.
– Простите, не хочется, – ответил Мазарин.
Елисеев перевел взгляд на Купидона, уже изготовившегося подняться:
– Действуй. Можно.
Молодой человек вскочил, с хищным всхлипом вынюхал дорожку посредством собственной трубочки, только не стеклянной, а пластиковой, коктейльной. И замер склоненный над столом, точно кокаин мгновенно окаменил его. Елисеев, усмехнувшись, толкнул Купидона ногой. Тот опрокинулся на подушки и тут же обмяк, расплылся в широкой и вялой ухмылке.
