– Ничего страшного, папа… – говорил между тем Елисеев-младший. – Какой-то правдоруб-энтузиаст, шизофреник, которому теория заговора покоя не дает… Конечно, разберусь… Ты же знаешь, что я ничего такого не мог… Как? – Ростислав Юлиевич вдруг рассмеялся. – Ну, во всяком случае, все эти россказни сильно преувеличены… Да… Да… А что он сможет сделать? Что?.. Ну, если только напрямую к президенту прорвется, только кто ж его туда пустит… Да что бумажки? Ты вот, например, будешь давать ход его заявлению?.. Вот и другие тоже… Да, буду осторожнее. Как у вас с мамой дела? Как ее диабет? Я, возможно, под Новый год вас навещу… Не будет в Москве? А где вы планируете праздновать? Так и я с вами там же…
Закончив разговор, Ростислав Юлиевич принял еще одну дозу «коко-джанго» и окинул похолодевшим взглядом зал.
– Афинские ночи… – негромко произнес он. – Деметра и Дионис… Как Борман, Кардинал? Не наклюкался еще до чертей? Соображать может?
– Сейчас еще рано, – рассудительно ответил Мазарин. – Он и его люди относительно трезвы.
– Вот и славно, – сказал Елисеев. – Слушай, а ты конечно, оружия с собой не носишь? – почти без вопросительной интонации в голосе осведомился он.
– Никогда не имел такой привычки.
– Я так и думал, – проговорил Ростислав Юлиевич и вдруг соскочил с дивана и протянул пустую ладонь Купидону. Тот сразу понял, что от него ждут. Изогнувшись, вытащил сзади, из-за пояса, револьвер и отдал его хозяину.
– Пойдем-ка, Кардинал, – проговорил Ростислав Юлиевич, пряча револьвер в карман халата, – я тебе кое-что хотел показать, да забыл… А ты, Купидон, здесь побудь. Только не чуди очень-то…
– Удержусь, – пообещал Купидон, усмехаясь прищуренными глазами.
– Удержишься… Кто недавно новенькой груди шилом истыкал?..
Елисеев и Кардинал спустились во внутренний двор особняка, называемый Чистым, потому что сюда допускались только охранники, особо проверенная прислуга и персоны, приближенные к хозяину. С тех пор как Ростислав Юлиевич окончательно переехал в Елисеевку, рабочие, заканчивающие отделку особняка, занимались своим делом исключительно под присмотром охраны.
Ступая необычно размашисто и сильно кренясь вперед, точно ежесекундно собираясь прыгнуть, Елисеев подвел Мазарина к одноэтажной хозяйственной пристройке, стилизованной под древнерусскую избу. Откинув простой тяжелый засов, Ростислав Юлиевич открыл дверь.
Кардинал аж отшатнулся – так резко ударила ему в нос вонь застоявшегося многодневного водочного перегара. Что-то ворочалось, глухо поскуливая, в темноте помещения, что-то живое… Щелчок выключателя – и тьма рассыпалась сотней черных драных котов, что тут же брызнули вон из помещения и исчезли, слившись с наружными предночными сумерками.
Пристройка оказалась заставленной рабочими инструментами, ведрами с раствором, носилками и прочими подобными вещами. В углу на куче тряпья слабо копошилось какое-то существо… грузное, покрытое обрывками одежды, неимоверно грязное и источающее чудовищную вонь. Рядом с этим существом на покрытом толстым слоем нечистот дощатом полу стояла миска, наполовину наполненная водой, в которой плавали размокшие куски хлеба. Кардинал даже не сразу понял, что это существо в углу – человек.
– Познакомьтесь: Виктор Гогин, – довольный произведенным эффектом, представил человека Мазарину Ростислав Юлиевич. – Между прочим, самый настоящий писатель. Творит под псевдонимом Афанасий Ярый. Как тебе, а? Видел когда-нибудь настоящих писателей? Вот они, оказывается, какие…
– А что он тут делает? – задал Кардинал тот самый вопрос, который на его месте задал бы всякий.
– Отдыхает, – ухмыльнулся Елисеев. – Как ведь дело-то было… Ты, пока у меня делами внешней, так сказать, политики занят был, в моем имении внутренний конфликт созрел. Поймали этого голубчика, когда он, на Чистом дворе работая, в дом забрался и спрятался там. Да как спрятался! Бригадиры его по всей территории ищут, уже и охрану подключили, а он, проныра, по моим комнатам ползает. К девкам добрался! Те визг подняли, охрана его и скрутила.
– Мне ничего не сообщали, – нахмурясь, сказал Кардинал.
– А я не велел сообщать. Он в мой дом пролез, значит, я сам с ним и разберусь.
Писатель Виктор Гогин кое-как, трясясь и оскальзываясь, уселся на корточки. Он сидел, опасно покачиваясь, часто моргая сильно заплывшими, красными глазами, силясь рассмотреть вошедших. Кисти рук его, как громадные грязные пауки, блуждали по коленям. Лицо Гоги, опухшее, багровое, заросшее щетиной, мелко подергивалось.
