Кардиналу хотелось уйти, но хозяин не отпускал его. Вообще, таким Руслан Карлович Елисеева видел впервые. Более того, он впервые получил возможность убедиться, что Елисеев может быть – таким. Лицо Ростислава Юлиевича было теперь бледно, движения – резки и порывисты. Даже речь его изменилась. Обычно Елисеев говорил, словно выкладывал пазл: каждое сказанное им слово ложилось в сознание собеседника точно так, как сам Елисеев и предполагал. Сейчас же Ростислав Юлиевич, кажется, вовсе не следил за тем, что говорил. Мысли, вспыхивавшие в его голове, превращались во фразы сами собой, и текли наружу, не встречая никакого препона на своем пути. Пока что ситуация не выходила за рамки обычного «отдыха», но Мазарин по опыту знал: если человек начинает позволять себе «расслабиться», он будет «расслабляться» все чаще и чаще, пока рано или поздно не потеряет контроль над собой. А чего Кардинал терпеть не мог – так это неконтролируемого поведения, поступков, несогласованных с разумом. Их невозможно «просчитать», эти поступки, и они неизменно приводят к катастрофе. В этот вечер Руслан Карлович прикинул, что пришла пора присматривать себе нового хозяина.
– Что так смотришь? – услышал Мазарин голос Елисеева. – А? Уставился на меня…
Кардинал пожал плечами, не нашедши, что ответить.
– Я сегодня отдыхаю, – произнес Ростислав Юлиевич, широко раскинув руки на спинке дивана. – Пятница! – он усмехнулся. – Время отдохнуть. Сейчас вся страна отдыхает, каждый в меру своих воображения и возможностей. Черт возьми, все-таки иногда приятно побыть, как все. Интересно, в чем соль этого удовольствия?.. Да что ты сидишь как первоклассник за партой? Расслабься! Выпей, если нюхнуть не хочешь. Или… Может, желаешь, кого-нибудь из этих?.. – он обвел подбородком зал. – Тебе, Купидон, не предлагаю, потому что после твоих упражнений… товар теряет ликвидность.
– Благодарю, – сказал Кардинал. – Мне… не хочется.
– Очень плохо, что не хочется, – неожиданно высказался Елисеев. – Надо, чтобы хотелось. Скучный ты человек, Кардинал. Да и вообще… все скучные. Врешь ты, что тебе не хочется. Хочется, как и всем остальным. Не этого, так другого. Просто боитесь вы воплощать в жизнь свои желания. Скучное лупоглазое племя куриц и баранов… – выдохнул в нечистый гомонящий воздух зала Ростислав Юлиевич. – Потому и держу при себе Купидона, что он хоть чем-то отличается от всех вас. С ним интересно, понимаешь? Хотя… он больше животное, чем человек. Так ведь, Купидоша?
Купидон улыбнулся.
– Как скажете, – прищурившись, ответил он.
Елисеев уничтожил еще одну дорожку, вытер пальцем остатки белого порошка под носом, облизал палец.
– Богатыри не мы… – забормотал он, уставившись прямо перед собой, – богатыри немы… Молчат богатыри. Или не осталось их вовсе. Этот твой парнишка, Кардинал… – взгляд Ростислава Юлиевича вновь стал подвижным. – Олег Гай Трегрей. Вот с кем бы я познакомился с удовольствием. Жаль, ты так мало знаешь о нем. Но и того, что знаешь, достаточно, чтобы понять – он не остановится, пойдет до конца. Великая редкость в наше время – подобная решимость! Подобная сила… Он не такой, как все, этот Олег Гай Трегрей. Послушай… А, может быть, он уже сейчас направляется к Елисеевке? Чтобы, значит, сокрушить злодея и вырвать из его лап деву-красу… которая, сука такая, и проболталась о своем нынешнем местонахождении… А?
– Это было бы крайне неосмотрительно с его стороны, – сказал Мазарин. – В Елисеевке столько охраны, что даже взвод ОМОНа ее приступом не возьмет. Хотя действия этого Трегрея трудно предугадать, поскольку он и в самом деле отличается от остальных, все-таки… Насколько я могу судить, он человек разумный, и на безрассудные поступки не способен.
– Насколько
– В деревне.
– Ну да, как же я забыл, сегодня пятница, и все уважающие себя личности заливают бельма. Позвони Борману, вели ему подъехать к дороге… скажем, у леса. И встать так, чтобы их со стороны нельзя было увидеть. Если и правда парень таков, как я надеюсь, можно предположить, что он таки попытается сюда проникнуть. Пусть Борман его перехватит и доставит ко мне – целехоньким. Только… пусть помнет малость для отстрастки. Малость, это внятно объясни. Калечить не надо. Несколько раз по почкам – и в наручники. Чтобы не дергался. И сразу ко мне. Понял? Звони Борману.
Кардинал взялся за телефон, и тут же зазвонил мобильник Елисеева.
– Ого! – посмотрев на дисплей, поднял брови Ростислав Юлиевич. – Это уже серьезно. Из самой Москвы звонят. Из следственного комитета.
Он взял трубку и, вместо традиционного: «говори», произнес следующее:
– Привет, папа!
Кардинал в это время вполголоса отдавал распоряжения, согнувшись в три погибели, чтобы ему не мешал шум.
