- Самуил! - вскричал Юлиус в одно время и ошеломлённый, и обрадованный. - Самуил… но как ты попал сюда?
- Очень просто, - сказал Самуил, - я здесь живу.
По инстинкту ли, или по предчувствию, или в силу какого-то тёмного, чисто женского чутья, Христина чувствовала, что ей в этом прекрасном и величественном замке почему-то делается страшно. Над собой, вокруг себя, она чуяла какую-то опасность. Кому она угрожала, ей или Юлиусу - не все ли равно! Она теперь горько жалела о их любовном и спокойном уединении на счастливом острове, где их мир ни на минуту не нарушался никакими заботами, никакой игрой человеческих страстей. А между тем, как будто бы ничего не изменилось в их жизни. Муж любил её по-прежнему, она по-прежнему обожала своё дитя. Чего ещё могла она желать? Чего могла опасаться?
Барон Гермелинфельд через несколько дней должен был уехать в Берлин, куда его призывали обязанности службы и учёные работы. Перед отъездом он наедине беседовал с Христиной.
- Милое дитя моё, - сказал он ей, - я правду сказал, что не видал Самуила Гельба тринадцать месяцев. В последний раз я виделся с ним на другой день после вашего отъезда. Тогда он не только не хотел взять назад, а, наоборот, постарался усилить тот дерзкий вызов, который он сделал тебе. До сих пор мы не имеем причин смотреть на эту выходку иначе, как на простое хвастовство. Но помни, Христина, что если бы дела переменились, если бы он осмелился вновь появиться на сцене, помни, что я твой помощник и союзник в этой войне. Кликни меня, и я немедленно явлюсь.
Это обещание только наполовину успокоило Христину. Она решила повидаться с Гретхен и расспросить её, не видела ли она Самуила после сцены в развалинах. К её удивлению Гретхен давала ей на её вопросы какие-то уклончивые ответы. Надобно заметить, что Христина нашла маленькую пастушку такой же преданной, как и прежде, но, казалось, ещё более одичавшей. После того, как пастор Шрейбер умер, а Христина уехала, у Гретхен прекратились почти всякие отношения с людьми, и она осталась наедине со своими травами и животными. К замку её оказалось ещё труднее приручить, нежели к пасторскому дому. Когда её хижину перестроили, она перестала ей нравиться. Гретхен находила её чересчур роскошной, похожей на деревенские дома. Кроме того, ей не нравилось, что хижина стоит так близко от замка. Она уходила со своими козами в горы и часто по несколько дней не приходила в хижину.
Христине пришлось остаться в полном уединении со всеми своими опасениями, тем более тяжёлыми, что они были совершенно неопределенны и темны. Да и в самом деле, что может быть ужаснее неизвестности, а к этому ещё прибавлялась странная тяжесть для любящего сердца: Юлиус был последним из людей, перед кем она могла бы раскрыть свои страхи. Она глубоко страдала при виде сопротивления, которое Юлиус оказал отцу по вопросу о знакомстве с Самуилом и при виде того явного сожаления, с каким он подчинился. Значит, он не довольствовался ею одной? Она не составила для него все? Значит, нерасположение, которое она с первого раза выказала Самуилу, не было замечено Юлиусом или не произвело на него никакого впечатления, не внушило ему самому такого же нерасположения к Самуилу?
Однако, повинуясь внушению любви, всегда стремящейся оправдать любимого человека, Христина объяснила себе сопротивление Юлиуса досадным чувством того, кого считают способным поддаться постороннему влиянию, т. е. бесхарактерным. Следовательно, в том случае Юлиус отстаивал не Самуила, а себя. Христина завершила размышления тем, что признала его правоту и решила, что она на его месте действовала бы так же.
Впрочем, у неё было своё верное и неизменное прибежище, спасение и утешение во всех бедах - это её дитя. У колыбели Вильгельма Христина забывала обо всём. Нельзя представить себе ничего очаровательнее и трогательнее этой матери, которая сама была почти ещё ребёнком, этой почки, которая, в свою очередь, вышла из едва развернувшейся почки. Христина одна без ребёнка сохраняла ещё всю грацию, боязливость и простодушие девственности. Но когда она любовалась на своего ребёнка и ласкала его, в ней уже вполне чувствовалась мать. К её величайшему горю, она не могла сама кормить ребёнка. Врачи считали её слишком юной и слабой, и Юлиус верил им. О, если бы они поверили матери, то у неё нашлось бы довольно сил! Расточая всяческие заботы кормилице, она в то же время завидовала ей, почти ненавидела её, эту свою соперницу - здоровую, крепкую и глупую крестьянку, которой она, Христина, была принуждена уступить лучшую часть своего материнства. Когда кормилица давала грудь Вильгельму, Христина устремляла на неё печальный и ревнивый взгляд. Она отдала бы многие годы своей жизни за то, чтобы самой давать жизнь этим сладостным устам.
