И не одно только своё молоко эта шестнадцатилетняя мать дала бы своему сыну, она отдавала ему свои дни, свои ночи, свою душу, своё сердце, всё своё существо. Она его умывала, одевала, укачивала, усыпляла своей песенкой. И казалось, он больше был привязан к ней, чем к своей кормилице, которой Христина вручала его только для кормления. Она не хотела, чтобы колыбель ребёнка удалялась от её кровати, кормилица спала на другой кровати, которую для неё каждую ночь ставили в комнате Христины. Таким образом, мать стояла стражем над каждым криком, каждым дыханием своего ребёнка.
Когда случалось так, что мысль о Самуиле посещала её в то время, как Вильгельм был у неё на руках, она чувствовала себя спокойно. Неведомая угроза тёмного врага смягчалась в её сознании и, подобно ночной тьме при наступлении дня, тонула в её материнской любви.
Однажды утром Юлиус, войдя в комнату Христины, увидал её около колыбели ребёнка, которую она тихо и ровно качала. Она положила палец на губы, побуждая его быть тише, и молча показала ему на стул около себя. Когда он сел, она тихонько сказала ему:
- Я беспокоюсь. Вильгельм худо спал, плакал, бился. Не знаю, что с ним. Он только что заснул. Не говори громко.
- Ты напрасно тревожишься, - ответил Юлиус. - Наш херувимчик никогда не бывал таким свеженьким и розовым.
- Ты находишь? Не знаю, может быть, ты и прав. Я боюсь за него.
Левой рукой она обняла Юлиуса и склонила его голову себе на плечо, а правой рукой продолжала качать колыбель.
- Вот так я счастлива, - сказала она, - я теперь между двумя единственными существами, которых люблю. Мне кажется, что если бы я потеряла одного из вас, я умерла бы.
- Значит, ты сама признаешь, - ответил Юлиус, покачивая головой, - что я теперь владею уже только половиной твоего сердца?
- Неблагодарный, разве он - не ты?
- Он спит, - сказал Юлиус. - Хоть на это время, пока он спит, будь моей вся, целиком.
- О, нет, надо, чтобы он чувствовал, что его качают.
- Так вели кормилице или Веронике покачать его. - Нет, надо, чтобы он чувствовал, что я его качаю.
- Ну, вот!
- Попробуй, коли хочешь.
Она отодвинулась от колыбели, и вместо неё стал качать Юлиус. Ребёнок проснулся и заплакал.
- Видишь! - сказала Христина с торжествующим взглядом.
Они провели около получаса вместе, потом Юлиус ушёл к себе. Но не прошло и двадцати минут, как Христина вошла к нему вся встревоженная.
- Ребёнок захворал, - сказала она. - Он не хочет брать грудь, плачет, кричит. Мне кажется, что у него начинается лихорадка. Надо послать за доктором, Юлиус.
- Конечно, - сказал Юлиус. - Но у нас в Ландеке, кажется, нет доктора.
- Надо послать верхового в Неккарштейнах. Через два часа он вернётся. Я пойду распоряжусь.
Она ушла отдать распоряжение, увидела, как один из слуг уехал и вернулась к себе в комнату. Там был Юлиус, он сидел около колыбели ребёнка, который продолжал кричать.
- Ему не лучше? Ах, господи, когда же, наконец, приедет этот доктор.
- Полно, успокойся, - говорил Юлиус.
В эту минуту дверь отворилась, и в комнату быстрыми шагами вошёл Самуил Гельб, так, как будто его ждали.
- Г-н Самуил! - вскрикнула ошеломлённая Христина.
Самуил важно поклонился Христине. Ей показалось странным, что Юлиус не выразил ни малейшего удивления при виде своего друга, пошёл к нему навстречу и пожал ему Руку.
- Ты изучал медицину, - сказал он ему. - Посмотри, что такое с нашим малюткой.
Самуил молча исследовал ребёнка, потом, осмотревшись кругом и увидав кормилицу, подошёл к ней и пощупал у неё пульс.
- Но, милостивый государь, - сказала Христина, у которой беспокойство сердца взяло верх над ужасом души, - у нас не кормилица больна, а мой ребёнок.
- Сударыня, - учтиво и холодно отвечал Самуил, спокойно продолжая исследование кормилицы, - мать не хочет ничего знать, кроме ребёнка, но врач ищет причину болезни. Нездоровье вашего ребёнка - простое следствие нездоровья его кормилицы. Малютка голодает, потому что эта женщина не в состоянии его кормить как следует, вот и все. Перемена климата, образа жизни, быть может - тоска по родине, все это подействовало на женщину-иностранку и испортило у неё молоко. Надо немедленно заменить её другой кормилицей.
- Заменить?… Но откуда же взять другую?
- Неужели по соседству не найдётся какой-нибудь кормилицы?
- О, боже мой, я не знаю! Я такая беспечная, такая неопытная мать. Что теперь делать?
Ребёнок снова закричал.
- Вы совершенно напрасно беспокоитесь, сударыня, - говорил ей Самуил все тем же холодным и учтивым тоном. - Ведь ребёнок, в сущности, решительно ничем не болен, и никакая опасность ему не угрожает. Вы можете сделать вот что. Возьмите себе в кормилицы одну из молодых коз Гретхен.
- А Вильгельму не будет от этого нехорошо?
- Он будет прекрасно чувствовать себя. Только раз начавши, надо так уже и продолжать. Частая перемена молока может иметь свои неудобства. Притом коза такая кормилица, которая не будет тосковать по родной Греции.
