Зря убеждал Любояр Святослава дождаться утра следующего дня. Непреклонен был князь. Дерзок в решениях своих. Путь-то недолог. Полагал на резвых скакунах до вечера добраться до становища ябгу Кандиха. День-два на обговоры. В седмицу мыслил управиться.
Немного дал маху Святослав в своих расчетах. Ночь застала путников в степи. Безлунье покрыло землю непроглядным мраком. Тревожна тишина ночной степи. Лишь мерный перестук копыт да далекое одинокое завывание волка. Темнота все гуще, все непрогляднее. Все ждали княжьего слова о привале, но Святослав молчал, уводя за собой людей.
Меж тем ночь чернела углем. Всадники не различали ни стремян, ни копыт коней, что, как и люди, скакали наугад, туда, где Великий Окоем разделял надвое ночной мрак. Одна половина мрака была тяжела от непроглядности. Ее твердь топтали копыта скакунов, смешанных с тьмой. Глаз человеческий отказывался различать что-либо на пути всадников. Богиня Ночена украсила щедрой россыпью звезд другую половину Великого Мрака. Их мерцающий свет, тусклый, холодный, предназначенный лишь для любования своей недосягаемостью, не мог осветить путникам дорогу.
Кони неслись, не разбирая дороги. Казалось, слитые воедино с ночной тьмой, они плыли в вечно непостижимом эфире бытия. Громовой стрелой летели всадники в невесомом пространстве владений царства Ночены. Похвист[43] дарил им попутный ветер. Подага[44] – тишь. Что-то видится Святославу. То ли глаза устали от непроглядности, то ли и впрямь впереди еле различимое живое пламя одинокого костра. И тьма в миг теряет власть над людьми. Не в силах она удержать их в своих липких объятий. Пришпорили коней. Вперед, к свету!
Пламя одинокого костра становилось все различимее. Теперь было видно, что оно освещало юрту, отвоеванную светом у темноты. Всадники не торопились спешиваться с коней. Каждый ведал коварный норов гузов.
На стук бьющих землю копыт из юрты вышел хозяин.
– Кто такие? – донесся до росичей грозный оклик.
– Росский князь, – отозвался Любояр. – Во славу Тенгри, скажи, хозяин, не это ли поселение ябгу Кандиха?
Услышав имена своего бога и своего повелителя, гуз несколько смягчил тон:
– Что за князь?
– Святослав.
В ночной тьме повисла томительная пауза. Не знали росы, к добру она или к худу. Что скрывалось за этим затянувшимся молчанием?
Кони в нетерпении били копытами. Росы казались спокойными, но сердца их стучали учащенно. Здравомыслие подсказывало им – не владения ябгу эта одинокая юрта. Знали росы и то, что нельзя было ходить по земле торков, а уж тем более останавливаться на ночлег в юртах кочевников, не имея на их землях кунака.
– Росский князь? – переспросил гуз. – Это не ты ли в кунаках у Идриса?
– Я. – Святослав облегченно вздохнул. Хоть рисковое сердце князя и презирало окольные пути да осторожные души, все же не хотелось ему глупо сложить буйну голову свою на землях диких торков.
Только теперь хозяин становища вышел из темноты ночи на свет костра.
– Поселение ябгу Кандиха там. – Гуз махнул рукой в темноту. – Я – Карим… – наконец представился он, все еще сидящим в седлах конникам. – Я и Идрис – кунаки. Мой кунак – его кунак, его кунак – мой кунак. – Он стал кланяться перед росами короткими и частыми поклонами. – Прошу к моему очагу.
Росичи были в растерянности. Как могли они заплутать? Как могли отклониться от верного пути? Но все же камень упал с души Святослава. Их приняли радушно, как кунаков. Теперь они были в безопасности. Всадники оставили стремена.
Карим на мгновение отлучился от гостей. Он вошел в юрту и так же быстро вышел из нее, но становище в миг проснулось. Забегались люди. Загорелись новые костры. Путники увидели много юрт, тесно стоящих друг к другу посреди степи. Стало ясно, что хозяин богат. Недалеко от жилища хозяина рабы возводили две новые юрты. Но, зная обычаи гузов, Святослав понимал – это лишь показное гостеприимство, ждет от них Карим щедрых подношений и только тогда сам будет щедр с росами.
Святослав сделал знак рукой дружиннику, что стоял поблизости, и тотчас к ногам гуза один за другим легли богатые дары. Именно затем и взял их с собой неприхотливый в быте князь, именно на такой непредсказуемый случай, дабы соблюсти законы гузов на их землях, дабы уберечь себя от дикости их нравов. Легли перед Каримом соболь и куница, клинки для мечей и серебряная монета. Однако главное подношение Святослав выложил перед торком в последнюю очередь. Сабля. Охочи были торки до знатных сабель. А эта чей угодно рассудок помрачить могла. Рукоять голубыми[45] да черватыми яхонтами[46] украшена. Ножны – сплошь изумруды да жемчуга.
При виде сабли глаза его засветились неподдельной детской радостью. Понравилось подношение торку. Еще один груз опасения упал с души Святослава. Теперь уверен он – покажет ему хозяин дорогу к ябгу Кандиху, будут ему на утро сильные резвые скакуны, а их уставшие останутся в становище, покуда на обратном пути не вернут они гузу его коней.
